Гольцы стр. 214
Не дам и тебе уйти.
Синеватая слепящая зарница полыхнула в небе. Клавдея успела разглядеть под яром черные качающиеся кусты, узкую трещину в земле — начало оврага — и серый блеск реки позади кустов. Потом густая темень надвинулась сразу со всех сторон, гнетущая, тяжелая. Страх овладел Клавдеей, она метнулась к оврагу. Под ногами обрушилась засохшая кромка земли. Клавдея скатилась в расселину. Шершавая глыба догнала ее, больно ударила в спину, по лбу хлестнула колючая ветка боярышника. Клавдея глянула вверх. Над оврагом, редко раскинувшись по небу, тлели белые летние звезды; из-за тальников стеной надвигалась туча. Она наползала широкой ровной полосой, и звезды, словно скатываясь за кромку тучи, быстро гасли одна за другой.
Клавдея! Клавдея! — кричал наверху Петруха. Голос его, приближаясь, смешивался с шумом тальников. Клавдея поползла по оврагу, в конце его наткнулась на ветвистую валежину, затащенную сюда половодьем, нащупала под ее вершиной неглубокую ямку, наполненную сухими, шуршащими листьями, и примостилась в ней.
Тяжело ударяя ногами, мимо нее пробежал Петруха, вошел в тальник, вполголоса окликнул:
Клавдея, отзовись!
Постоял, прислушиваясь, и двинулся к реке, повторяяг
Клавдея!.. Клавдея!
Слышно было, как загремела галька, плеснулась вода, — должно быть, оступился Петруха, — потом снова ближе, в кустах:
Клавдея!.. И с угрозой:
Я тебе это припомню. Знай!
Он ходил, продираясь сквозь плотные заросли, все искал ее и то исчезал в суматошном ропоте тальников, то вдруг появлялся совсем близко.
Припав пластом к земле, Клавдея не смела поднять головы: боялась — заметит Петруха. Лежала, уже не понимая, бродит возле нее он или эти вскрики «Клавдея! Клавдея!» просто мерещатся ей.
А ночи не было конца; над землей по-прежнему метались зарницы, дул горячий ветер, и вербы сгибались, припадали к реке, обнажая нижнюю, серебристую сторону узких листьев, и, выпрямляясь, с шумом хлестались вершинами…
Борис уже проснулся, — он всегда просыпался на рассвете, — когда Клавдея вернулась домой. Степанида Кузь-мовна в широкой рубахе сидела на кроватке мальчика и вполголоса напевала ему какую-то песенку. Мальчик лежал на спине и разглядывал старуху.
Клавдея прошла в детскую. Степанида Кузьмовна повернула голову, заслышав ее неровные шаги, и перекрестилась.
Умерла? — спросила она, вставая.
Кто умерла? — переспросила Клавдея, вздрагивая от звуков собственного голоса.
Соседка-то, соседка.
Какая?
Ну, мать моя, ты же посмотри, посмотри, какая ты из себя, — подтащила она Клавдею к зеркалу.
Клавдея словно оттолкнулась от него.
Я? — беззвучно спросила она.
Да ты не убивайся, Клавдеюшка, не убивайся. Бог дал, бог и взял, на все его святая воля. Упокой, господи, душу ее в сонме святых! — суетилась Степанида Кузьмовна возле приникшей Клавдеи.
Страшная ночь мне сегодня досталась, Степанида Кузьмовна, — шевелила бескровными губами Клавдея.
Господь с тобой, господь с тобой! Выдь вот на улицу. Посидим на ветерке. Мальца возьмем.
Степанида Кузьмовна закуталась в шаль, взяла Бориса на руки и вышла на парадное крыльцо. Клавдея покорно следовала за ней. От реки веяло бодрящей свежестью. Ночная туча раскололась надвое и расходилась в разные стороны. Над головой голубело спокойное небо. Словно с началом этого нового дня обновилось и все окружающее.
Эка денек будет славный! Посиди-ка тут на приступочке, Клавдеюшка, посиди. Вернусь я в дом, юбку надену. Утро, не ровен час, люди пойдут.
Клавдея молча кивнула, села на ступеньку и