Голубое сало стр. 100
ботинком.
Когда серебристо-черный сталинский “роллс-ройс” в сопровождении двух “ЗИМов” охраны выехал из Спасских ворот, толстая женщина в лохмотьях кинулась наперерез кортежу с диким криком. В руках охранников появилось оружие.
– Не стрелять! – приказал Сталин. – Это ААА. Останови.
Кортеж остановился.
– Раздави! Растопчи! Кишки мои на шины намотай! Кровищу мою гнилую в радиатор залей! Ровней понесет тебя конь твой стальной! – вопила толстуха, падая на колени.
Широкое, круглое, с перебитым носом лицо ее было плоским, маленькие глазки сияли безумием; из-под бесформенных мокрых губ торчали мелкие гнилые зубы; невероятные лохмотья висели на приземистом, уродливо расширяющемся книзу теле; седые грязные волосы выбивались из-под рваного шерстяного платка; босые ноги были черны от грязи.
Сталин вышел из машины с сигарой в зубах.
Завидя его, ААА испустила протяжный хриплый крик и ударила своим круглым лицом о мерзлую брусчатку Красной площади.
– Здравствуй, ААА, – проговорил Сталин, ежась на промозглом мартовском ветру.
– Здравствуй, отец родной! Здравствуй, свет невечерний! Здравствуй, спаситель наш! – запричитала ААА.
Охранник набросил на плечи Сталину длинное пальто темно-зеленого кашемира.
– Что ж ты под колеса кидаешься? – спросил Сталин.
– Ради всех мозгов! Ради всех кусков! Раздави, раздави, раздави!
– За что ж мне тебя давить?
– За все, что было, за все, что есть, да за все, что будет, отец родной!
– Что ж ты за наградой не идешь? Твой орден у Молотова в столе давно лежит. Или брезгуешь заботой нашей?
– Разорви пизду мне сопливую стальными крюками, запри губищи мои стальными замками, посади на кол медный, заставь жрать порошок вредный, жги меня углями, бей батогами, запусти пчел в носовую полость, сошли в Чертову волость, за сисяры потныя подвесь, с кислым тестом замесь, наголо обрей, белены рюмку налей, вервием задуши, на плахе топором обтеши, в смоле свари, а рублем не дари!
Сталин усмехнулся:
– Кого же одаривать, коли не тебя?
– Достойных у тебя хоть жопой ешь, отец родной! Я под себя срать и ссать не перестану! Не на тех дрожжах подымалась!
– Ты знаешь, что Хармс своими глистами канареек кормит? – Сталин обвел глазами пустынную Красную площадь.
– Мне ли эту срань не знать? – радостно ощерилась ААА.
– Что с ним делать?
– Пошли его на север-северок! Там все его глисты враз повымерзнут!
– Встань, ААА, что ты в ногах валяешься. Чай, не старые времена.
– Времена не старые, а наше дело навозное, отец родной! – Она заворочалась на брусчатке.
– Мне активно не нравится “Молодая гвардия”, – стряхнул пепел с сигары Сталин.
– А кому ж она может понравиться, отец родной?
– Очень, очень не нравится… С другой стороны – человек заслуженный. Сразу ноздри рвать не хочется.
– И не рви, отец родной! – подползла к нему ААА. – Много чести для сиволапого! Подари ему свой браунинг золотой с одним патроном.
– И то верно, – задумался Сталин.
– Да и не он один гноем исходит! Там рыл полтыщи даром кокаин нюхают! Зажирели на довоенной пашаничке, ублюдки, а новую борозду вспахать – харч слабоват! На что ж они тебе такие?
– Я думаю, ААА.
– Долго думаешь, батюшка! Ежели снег вовремя не вычистить – он льдом зарастет! А лед колоть тяжкими ломами надобно!
Она подползла к ногам вождя. Густой запах застарелых нечистот оглушил Сталина. Он отвернул лицо, посмотрел на редкие звезды.
– Позволь! – требовательно прохрипела внизу ААА.
Не глядя