Голубое сало стр. 143
второго. И самое поразительное! Приносят мне точно такого же кролика! И вкус точно такой же! Я снова руками за него взялся, а жир так и потек. Так и потек. И вот, господа, съел я обе задние ноги, берусь за переднюю. И вдруг вижу в этой ноге отверстие. А из этого отверстия…
– Иосиф, я давно тебя хотел спросить, – перебил Морелля жующий Гитлер, – почему в России никогда не было философов с мировым именем?
Сталин пожал плечами:
– Не знаю. Я никогда профессионально не занимался философией. Спроси моего друга графа Хрущева. Он профессиональный философ.
Гитлер посмотрел на графа.
– Вопрос серьезный, господин рейхсканцлер, – вытер плотоядные губы граф. – В России не может быть философии по определению.
– Почему?
– Нет разницы между феноменальным и ноуменальным. В такой ситуации философу делать нечего.
– Что же ему остается делать, если он родился философом? – поднял брови Гитлер.
– Мечтать! – ответил за Хрущева фон Риббентроп. – Русские философы не философствуют, а мечтают. Мой фюрер, я пытался читать Соловьева и Бердяева. Это литература, а не философия.
– Зато у русских замечательные писатели! – воскликнула Рифеншталь. – И музыка! Музыка! Я обожаю Скрябина!
– А я Рахманинова, – захрустела Ева сушеной уткой. – Его прелюдии бесподобны.
– И все-таки странно, что в такой великой стране нет философии. – Гитлер задумчиво оторвал голову у заливного поросенка, посмотрел на нее и откусил пятачок.
– Какой прок в философии! – дернула плечами Лени. – Я ни разу в жизни не открыла Канта! Но сняла три великих фильма!
– О да. Это правда, – кивнула Надежда, расправляясь с налимьей молокой. – Лени, милая, я не могу забыть этой сцены из “Триумфа воли”… когда фюрер трогает штурмовиков на стадионе. Эти молнии из рук как драконы! И тысячи, тысячи штурмовиков стоят неподвижно! Жаль, что тогда не было цветного кино.
– Я не люблю цвет в кинематографе, госпожа Аллилуева. Цвет убивает тайну.
– Эйзенштейн говорит то же самое, – вставил Яков.
– Эйзенштейн? – спросил Геринг. – Он жив?
– Конечно, – улыбнулась Надежда. – Наш великий Эйзенштейн жив, здоров и полон новых замыслов. Он хочет снимать “Преступление и наказание”.
– Странно… – Геринг переглянулся с Гитлером. – А я думал…
– Что он погиб во время прошлогоднего еврейского погрома? – Сталин запил кусок цапли рейнским.
– Я… что-то слышал подобное, – кивнул Геринг.
– Это утка, запущенная нашими врагами, – заметил Сталин.
– Пуритане всего оставшегося мира клевещут на вас, Иосиф, – заметил Гитлер. – Еврейский вопрос в России и твое нестандартное решение его не дает им покоя.
– Решение еврейского вопроса, Адольф, требует деликатности. Оно не должно сводиться к тупому уничтожению евреев, – проговорил Сталин.
– Скажи это мяснику Рузвельту, – усмехнулся Гитлер.
Сталин внимательно посмотрел на него:
– Придет время, друг мой, и мы вместе с тобой скажем ему это. Но не словами. А водородными бомбами.
– Я не против, Иосиф. Но у нас всего восемь водородных бомб.
– И у нас четыре.
– Пока этого недостаточно, друг мой. Чтобы преподать урок здравого смысла такой самовлюбленной стране, как Америка, нужен массированный удар.
– Сколько же?
– Двадцать, Иосиф, – убежденно проговорил Гитлер и положил себе половину индейки, фаршированной говяжьей печенью и имбирными сухарями, вымоченными в мадере.
– Двадцать? – наморщил лоб Сталин, глядя на пламя синей свечи.
– Двадцать, Иосиф. Я часто вижу во сне эти двадцать шампиньонов, вырастающих над Америкой.
– Не знаю, Адольф. – Сталин откинулся на спинку стула. – Мне