Голубое сало стр. 146
erschossen,
Marschier’n im Geist in unsern Reihen mit.
Die Straße frei den blauen Bataillonen!
Die Straße frei dem Sturmabteilungsmann!
Es schau’n aufs Hakenkreuz voll Hoffnung
schon Millionen,
Der Tag für Freiheit und für Brot bricht an.
Zum letzten Mal wird nun Appell geblasen,
Zum Kampfe steh’n wir alle schon bereit.
Bald flattern Hitlerfahnen über allen Straßen,
Die Knechtschaft dauert nur noch kurze Zeit!
Die Fahne hoch! Die Reihen dicht geschlossen!
S. A. marschiert mit ruhig festem Schritt.
Kameraden, die Rotfront und Reaktion erschossen,
Marschier’n im Geist in unsern Reihen mit.
Взяв последний аккорд, Веста встала.
И сразу же резко встал Гитлер. Лицо его было бледнее обычного, глаза сверкали.
Собравшиеся аплодировать гости замерли.
Гитлер смотрел на Весту. Она сделала шаг, положила руку на угол рояля, непонимающе глянула на молчащих и на Гитлера.
– Иосиф, я хочу твою дочь, – произнес Гитлер.
Все посмотрели на фюрера.
– Мой друг, почему ты говоришь об этом мне? – сдержанно улыбнулся Сталин.
Гитлер порывисто подошел к Весте, взял ее лицо в руки и мучительно поцеловал в губы. Слабый стон вырвался из ее груди. Пошатнувшись, она потеряла равновесие, но Гитлер подхватил ее за не очень тонкую полудетскую талию. Лица их разошлись. Из прокушенной губы Весты текла кровь. Гитлер выхватил из рукава кружевной платок, приложил к ее губам, но тут же резко отшвырнул прочь, схватил Весту за руку и потащил к дверям.
Спотыкаясь, она спешила за ним, как девочка за разгневанным отцом.
– Адольф! – встала Надежда.
Гремя каблуками и шпорами, Гитлер выволок Весту из зала.
– Адольф! – Надежда, опрокинув стул, кинулась за ними.
– Надя, не делай глупости, – сказал Сталин по-русски.
Надежда выбежала из зала.
Гитлер подвел Весту к двери, охраняемой эсэсовцами. Дверь распахнулась, и он дернул Весту за собой – в открывшуюся анфиладу комнат.
Надежда догнала их:
– Адольф, надеюсь, тебе понятно материнское чувство?
– Конечно, дорогая, – не оборачиваясь, пробормотал он.
– Мама… – прошептала окровавленными губами Веста.
Дойдя до просторной гостиной с мягкой позолоченной мебелью и бронзовыми фигурами рабочих, Гитлер повернул Весту к себе и с силой взял за плечи.
Надежда остановилась у двери.
Веста опустила голову.
– Посмотри мне в глаза, дитя мое, – сурово потребовал он.
Веста подняла свое прелестное лицо. Он дернул шиншилловую накидку за плечи, золотая цепочка, скрепляющая ворот, разорвалась, легкая как пух накидка упала к ногам Весты.
Она осталась стоять в узком платье без рукавов.
Гитлер задумчиво потрогал основание ее шеи, нащупал ключицы, завел указательные пальцы под бретельки платья и рванул в стороны. Шелк треснул, разрываясь вдоль угловатой фигуры Весты.
Надежда прижалась щекой к дверному косяку и полуприкрыла глаза. Ее простоволосая дочь стояла перед Гитлером. Розовый лифчик облегал ее маленькую грудь, к длинным розовым трусикам были пристегнуты белые капроновые чулки.
Гитлер прижал Весту к себе, заглянул ей за спину и осторожно расстегнул лифчик. Она нервно повела широкими плечами, не то помогая, не то препятствуя ему.
– Какие они… – Рухнув на колени, Гитлер потянулся губами к ее соскам.
Руками он дернул ее за предплечья, наклоняя к себе. Волосы Весты накрыли его. Он стал подробно сосать ее грудь. Веста смотрела в сторону на бронзового рабочего, гнущего винтовку о мускулистое колено. Гитлер разорвал на ней трусики, толкнул. Она