Голубой берег стр. 2
В те времена он был почти оторван от советской жизни. Стоял февраль. Наш караван шел много дней в полном одиночестве среди белого пространства, переправляясь через реки и глубокие снега.
Впереди ехал на верблюде Карабек, смуглый молодой киргиз. За ним — я на своем огромном вороном коне по имени Алай. За нами степенно шагали як — горный бык по прозвищу Тамерлан — и два верблюда с грузом. Неорганизованно бежал лишь пес Азам, он же шайтан-собака; громадная взлохмаченная его голова то мелькала спереди, то появлялась неожиданно где-то сбоку, среди белых нагромождений горных склонов.
— Ай, черный пес, ай, шайтан-собака, ай-ай-ай! — пел Карабек, качаясь на своем верблюде.
Это был невозмутимый человек — мой друг и помощник Карабек, он очень любил петь песни. Он пел обо всем, что видел и о чем думал. Он не мог прожить полчаса, чтобы не петь, и я думаю, что если бы ему запретили петь он бы умер. Когда ему не хватало материала для песен, он находил его с удивительной изобретательностью. Иногда докладывая мне о каких-нибудь делах, он чувствовал, что проза в его жизни слишком затянулась; тогда он начинал подпевать. «Ай, ай, товарищ начальник, — выводил он, — вот как я вернулся из кишлака Ак-су. Ак-су, Ак-су, Ак-су! Су-у-у…» Сперва это сердило
маня, потом я привык и махнул рукой. Это был славный товарищ, бывший красный партизан и хороший работник, «человек, который видел шайтана, и его детей, и многих других его родственников», — как говорил он.
Мы ехали в дикий район, в места, которые редко посещал кто-либо, кроме местных киргизов, в кишлак, о котором поговаривали как о притоне контрабандистов. Белые склоны гор, покрытые снегом, стояли по обеим сторонам тропы. Ущелье поднималось вверх, оно становилось все уже, и скалы вырастали по сторонам. Они висели над нами причудливыми фигурами. Было тихо. Лишь иногда внезапно среди безмолвия ущелий, словно отзвуки выстрелов, возникали какие-то отдельные грохоты и гулы обвалов и заставляли нас вздрагивать. Черный пес Азам бежал теперь смирно по тропе, время от времени останавливаясь далеко впереди, то и дело прислушиваясь и вопросительно оглядываясь на нас.
Карабек тянул какие-то фразы, в которых русские слова мешались с киргизскими. От нечего делать я прислушивался к его бормотанью.
— A-а-а, у-а… — тянул он. — Азам, адам, шайтан. А-а, что ты смотришь, черная собака? А я знаю, что ты хочешь сказать. Вот жили-были на свете несколько друзей: один большой начальник-агроном товарищ Кара-Тукоу; один небольшой проводник Карабек, три старых верблюда, один бык, один лошадь Алай и еще один большая черная собака-шайтан по фамилии Азам. Вот поехали они все вместе в кишлак Кашка-су. А там был очень дикий и страшный район. И собака говорила, и переводчик Карабек говорил, и многие перед тем говорили начальнику: «Не надо ездить в Кашка-су; там живут плохие киргизы, там вас встретят контрабандисты и разбойники. Они вас убьют: и начальника убьют, и Карабека убьют, и лошадь убьют, и трех верблюдов, и быка, и шайтан-собаку!
Мне надоели всеобщие опасения. Да и сам я уже начал подумывать: хорошо ли кончится эта поездка? Чтобы отвлечься от Тревожных мыслей, я разглядывал боковые ущелья, открывающиеся по сторонам вершины скалы, над которыми крутились черные птицы. Но ухо невольно