Гордость. Вера. Верность стр. 69
торговые помещения, постоялые дворы, кабаки и дома развлечений, способные удовлетворить любой, даже самый притязательный вкус. Каждый житель Радограда мог найти здесь заведение по нраву, в котором предлагалось именно то, чего он желал, насколько бы это стремление ни было необычным. Существовала даже поговорка: «Радоградский рынок так велик, что даже Владыка не может уследить за всем, что здесь происходит».
Однако площадь жила не только торговлей. Она была ещё и местом, где горожане и приезжие встречались, делились мыслями, строили планы и обсуждали новости. Слова, прозвучавшие здесь, уже через неделю могли быть пересказаны в Каменце, Старове, Изборове и даже в далёком Святом Зелатаре. Иногда одного короткого разговора было достаточно, чтобы спустя считанные недели о нём судачило всё государство.
Какие только слухи здесь ни бродили!
Однажды, к примеру, кто-то в шутку сболтнул, что князь при поддержке Думы издал указ о запрете строительства из седого дерева. Мол, теперь любую постройку, даже если это храм, велено возводить из языческого материала – чернодерева. Эта весть, словно пожар, молниеносно разлетелась по всей площади, а затем охватила и всю Радонию. И хотя государь, спохватившись, тут же отправил в уделы гонцов с вестью, что никакого распоряжения относительно зодчества не давал, в Рудянске, Слевске и Ротинце уже успели возвести несколько чёрных часовен во славу Зарога.
Ещё Великий князь Михаил Сутулый, правивший Великим княжеством сотни лет назад, как-то произнёс, услышав от приближённых об очередных поразительных кривотолках, бывших здесь в ходу: «Власть в Радонии проистекает из двух мест – Престольной палаты и Рыночной площади Радограда. Причём неизвестно, какой из двух потоков сильнее». И он был прав.
Сегодня, в морозный зимний день, как водится, площадь кипела жизнью. Но не торговля стала причиной столь многочисленного скопления галдящих, толкающихся и спорящих людей. Нет, сегодня их привлёк сюда, заставив бросить все домашние дела, глава стольного града – Тимофей Игоревич.
Облачённый в роскошную мохнатую шубу, он величественно возвышался над горожанами, стоя на помосте из больших дубовых бочек. Раскрасневшийся, он сдвинул высокую меховую шапку на затылок, подставляя взмокший лоб ветру. Держа в руках небольшую лопату, посадник ловко орудовал ею, насыпая что-то в тянущиеся к нему со всех сторон руки. Сотни, тысячи рук.
– Спокойно, спокойно! – добродушно покрикивал он. – Кто взял – отходите, не мешайте другим! Своё вам отдаю, не казённое, жаль рассыпать! – И, обернувшись к стоящему рядом тиуну, Прохору, добавил: – Давай другой мешок, этот закончился уже.
Люди стекались отовсюду нескончаемым потоком. Тимофей Игоревич, с искренней улыбкой и благословением на устах, каждому лично насыпал по четверти фунта муки – кому в ладонь, кому в снятую с головы шапку.
– Дай тебе Владыка, батюшка посадник, всего наилучшего! – кричали страждущие, преисполненные благодарностью. – Только ты о простом люде заботишься! Одному тебе у нас вера!
Некоторые, не в силах сдержать чувств, осмеливались приблизиться, подпрыгивали и в порыве признательности целовали его волосатую, крепкую ладонь. Тимофею Игоревичу были неприятны прикосновения черни, но он стойко терпел, не позволяя благодушной улыбке исчезнуть с лица ни на миг.
– Следующий мешок!
Прохор, сгорбившись, с трудом подтянул к хозяину новый тюк с мукой и длинным ножом разрезал сшивающие его нитки. Посадник, на мгновение отвлёкшись от демонстрации своей безмерной заботы о народе, заглянул внутрь –