Горький пепел победы стр. 131
сгинул. Так что - оставь меня в покое! - мимолётной скороговоркой переводит Чайка. И, сжалившись над нашими физиономиями, снисходительно роняет. - Датский.
Бабуля выглядит не дай боже - пронзительный и немного страшный взгляд, коим славились старые Рублёвские иконы. Но одета чистенько и опрятно, всё-таки благополучная Европа это не просторы нашей необъятной. Стоп - одёргиваю себя - с каких это пор "нашей"? Однако слежу за указующими и словно выцветшими глазами старушенции. А-а, чтоб вас всех Падший побрал!
По его лицу ползает жирная чёрная муха. Нагло и невозмутимо, деловитая насекомая исследует будущий плацдарм для потомства. Немного укоризненный взгляд застывших блекло-голубых глаз слегка
перекошен набок - ну оно и понятно, в петле ещё и не так скочевряжишься… под толстой веткой еле заметно покачивается толстенький коротышка в знакомой униформе. В брюхо, выпирающее через ремень с приметной пряжкой "Готт мит унс" зачем-то воткнут длинный армейский штык - так, что кончик выглядывает из спины.
Однако я не могу отделаться от ощущения нелепости - в довершение всех несуразиц, на голове то ли повешенного, то ли заколотого как боров вояки красуется кайзеровский шлем. Да-да, тот самый, с копейным навершием на макушке и аляповатыми украшениями. Вдобавок, он начищен до солнечного сияния, отчего впечатление только усиливается.
- Сюр какой-то, - Чайка пожимает камуфляжными плечиками. - Бред.
Затем плавным быстрым движением вскидывает к плечу свою снайперку, миг-другой всматривается куда-то вбок, а затем куда медленнее опускает. Нет - показывает едва заметное движение головы.
Больше всего я жалею, что у меня с собой нет фотоаппарата. Да хоть бы мыльницу какую позорную! А лучше всего, художника толкового…
Лёха и Гоблин тоже замечают эту так и просящуюся быть увековеченной картину, понимающе переглядываются. Эстеты, мать вашу… впрочем, зрелище эдакой белокурой и длинноногой эльфийской бестии в камуфляже да со снайперкой в руках, на фоне деревянной, мрачноватой и чуть ли не средневековой скандинавской кирхи, воистину прекрасно - хотя красота эта доходит не сразу.
- А тихо-то здесь как, - замечает Гоблин и тут же испуганно умолкает.
Моё ухо тоже различает доносящееся с околицы дребезжание. Однако сознание упрямо отказывается признать этот с детства знакомый звук. Ну не может быть этого сейчас и здесь - попросту невозможно!
Однако я демонстративно ставлю автомат на предохранитель, и даже забрасываю ремень на плечо.
- Это наш, - едва успеваю выговорить я, как из-за угла с гулом вылетает то самое.
Ярко-красный с жёлтой полосой лупоглазый трамвай лихо выруливает из переулка. Словно видение из далёкого детства, нелепый и совсем лишний тут вагон азартно делает круг вокруг нас и останавливается лишь напротив кирхи.
- Конечная! - громко и звонко объявляет сидящая в кабине пухленькая негритянка.
Её улыбающееся лицо лоснится от честного трудового пота. Ещё бы - на джинсовой безрукавке вагоновожатой сплошным слоем навешано несколько сотен значков, так что одежда превратилась в некое подобие тяжёлого бронежилета. Пассажиры - а их не так уж и много - с шумом и радостным щебетанием вываливаются из салона. Бальзаковского возраста дамочка в костюме от Шанель и с крашеным в нежно-фиолетовое "ирокезом", две без умолку трещащие белобрысые девчонки в ярко-кислотных курточках. Последним степенно выходит чинный старичок в смокинге да с овцой на поводочке, и чёрная мордочка