Город и город стр. 345
Ашила. Так оно происходило, если судить по его репликам в разговорах.
— Сколько вам надо? — спросил я. — Чего вы ждёте?
— Я же сказал, нам нужна представительность.
— Чувствуете, что происходит там, снаружи? — спросил я. — Вы чувствовали это в воздухе.
Это продолжалось более двух часов. Скованный какой-то добавкой к еде и питью, которые мне давали, я расхаживал по комнате и сетовал на лишение свободы. К Ашилу поступало всё больше звонков. Больше, чем он оставил сообщений, — слово размножалось, точно вирус. В коридоре ощущалось беспокойство, слышались быстрые шаги, голоса, крики и ответные крики.
— Что там такое?
Ашил обращал свой слух к телефону, а не к звукам снаружи. «Нет», — сказал он. Его голос ничего не выдал. Он сказал это несколько раз, прежде чем закрыл телефон и посмотрел на меня. Его уравновешенное лицо впервые выглядело неуверенно. Он не знал, как сказать то, что надо было сказать.
— Что случилось?
Крики снаружи стали громче, и теперь доносился ещё и шум с улицы.
— Авария.
— Автомобильная?
— Автобусы. Два автобуса.
— Совершили при этом брешь?
Он кивнул.
— Оба были в Бещеле. Столкнулись на Финской площади. — Большая заштрихованная площадь. — Занесло в стену в Уль-Коме.
Я ничего не сказал. Любая авария, приводящая к бреши, с очевидностью требует участия Бреши: несколько аватаров врываются в поле
зрения, блокируют сцену, выясняют параметры, выводят невиновных, задерживают всех, кто причастен к совершению бреши, как можно быстрее возвращая власть полиции в двух городах. Ничто в факте дорожно-транспортной бреши не могло привести к такому шуму, который я слышал на улице, значит, должно было иметь место нечто большее.
— Эти автобусы доставляли беженцев в лагеря. Теперь они вышли, а их никто ничему не обучал, они повсюду совершают бреши, переходят из города в город, не имея ни малейшего представления о том, что делают.
Я мог себе представить панику случайных прохожих, не говоря уже о ни в чём не повинных водителях в Бещеле и Уль-Коме, которым пришлось отчаянно увёртываться от мчащихся автобусов, по необходимости въезжавших и выезжавших из топольгангерного города, изо всех сил стараясь вернуть контроль и вытянуть свои машины туда, где они проживают. Сталкиваясь затем со множеством испуганных, раненых нарушителей, не имевших намерения совершать бреши, но лишённых выбора, не знавших языка, чтобы попросить о помощи, карабкавшихся из разбитых автобусов, причём на руках у них были плачущие дети, а кровь текла то по одну сторону границы, то по другую. Они, не настроенные на национальные нюансы — одежда, цвета, причёски, манеры, — приближались к людям, колеблясь взад и вперёд между странами.
— Мы объявили закрытие, — сказал Ашил. — Полную блокировку. Очистку обеих улиц. Брешь приведена в боевую готовность, повсеместно, пока с этим не будет покончено.
— Что?
Боевая Брешь? На моей памяти ничего подобного не случалось. Ни в один из городов нет входа, между ними нет никакого обмена, чрезвычайное усиление всех правил Бреши. Полиция обоих городов ожидает окончания зачистки, следуя предписаниям Бреши, помогая ей в течение этого срока держать границы на замке. Это был звук, который я слышал, эти механизированные голоса, перекрывающие растущий рёв сирен: динамики, объявляющие закрытие на обоих языках. «Покиньте улицы».
— Из-за автобусной аварии?..
— Она была подстроена, — сказал Ашил. — Они попали в засаду. Унификационисты устроили. Вот и случилось. Они