Горы и оружие стр. 331
так, — пробормотал он.
— Вы только глаза не закрывайте, дядя Айвр.
— Ильхана мы должны были убить, я знаю, но…
— Да, должны были, а теперь должны выбраться отсюда, чтобы начать все заново на улицах городов, где ждет нас будущее. Не закрывайте глаза и думайте об этом.
Мак-Грегор понимал, что его успокаивают, как ребенка, и хотел сердито возразить, что, несмотря на боль, он в ясном уме, мыслит связно, — но от усилия все спуталось, и он опять провалился куда-то.
— Дядя… Дядя Айвр…
Вокруг темно.
— Мне уже надо идти, — говорит Таха.
— Хорошо, иди.
— Я вам все тут оставил. Вода, хлеб, мясо в рюкзаке. Винтовка лежит у вас слева, автомат кладу справа. Вот так.
— Но это глупо. Автомат возьми с собой.
— Он мне незачем. Слушайте, дядя Айвр. Я, возможно, на несколько дней ухожу. А вы, может, сядете потом, побудете настороже. Но я с шумом уйду — будто мы оба спускаемся. Вы поняли?
— Понял.
— Я ведь не знаю, сколько пробуду там.
— Иди спокойно. Но еду давай поделим…
— Я вернусь, дядя Айвр. Я доставлю вас домой, клянусь могилой отца. Вы только сейчас перетерпите, продержитесь, как симорг с израненными крыльями.
— Иди спокойно. А я посижу тут, подумаю, как дальше быть.
— О тете Кэтрин думайте.
— Ладно.
— Домой вернетесь — и
все будет хорошо.
— Ладно, буду думать о хорошем.
— Значит, можно мне теперь идти?
Мак-Грегор кивнул, ощущая, что укрыт спальным мешком, а второй подостлан под спину.
— Посади меня, — сказал он.
Таха посадил его вплотную к скале, подмостил спальный мешок, сказал:
— Запомните: я, возвращаясь, буду вам кричать с подхода. Так что стреляйте в каждого, кто полезет без предупреждения.
— Я не увижу в темноте…
— Тогда просто сосредоточьте мысли и держитесь. Это сейчас главное.
— Ладно.
Таха перешагнул через гребенчатую закраину, ушел. Мак-Грегор слышал, как он скользит с откоса с шумом, с криком; раздалось несколько выстрелов и снова крики — это все Таха, сбивает с толку ильхановцев, целыми десятками, возможно, залегших кругом.
— Сюда, за мной спускайтесь! — кричал Таха где-то далеко внизу.
Над головой густо чернело небо, льдисто холодели звезды, вызывавшие всегда у Кэти сосущую тоску на этих пустынных высотах.
— Сюда, за мной, — опять донеслось слабо-слабо.
Выстрел, еще выстрел, и горная затем тишина, и теперь нельзя спать. Уснуть — значит умереть, и потому надо прижать спину к скале, чтобы резнула боль и разбудила. И, вслух застонав от боли, он вспомнил строку поэта Хайдари из Тебриза, услышанную в детстве от отца. «Жизнь — это боль; но боль — это не жизнь».
И однако, боль сейчас убережет его от смерти. Боль, беда, нерешенность сомнений — вот с чем приходится жить, а не с соловьями, лепестками, розовой водой. И об этом тоже говорил поэт Хайдари, сделавший 986 заключений о боли, жизни и любви. «Отдели их, коль сможешь, одну от другой и от третьей, — сказал Хайдари, — и, разделив, умрешь от пустоты». От пустоты, значит, я не умру тут. Горе Кэти и мука ее не дадут. И зовущая боль осенневолосой Жизи Марго. И вся огромная нерешенность…
А теперь береги силы. Думай четко о Тахе, о трудной задаче думай, стоящей перед парнем. Верь в упругую, непобедимую силу его юности. Положись на его