HHhH стр. 54
воспротивился сам Гитлер – узнав об истории на Березине и задним числом ужаснувшись. Несмотря на все приложенные Гейдрихом усилия, на пылкость, с которой он доказывал, что во время войны должен сражаться в боевой авиации, тут он не мог рассчитывать на победу, и печальный итог полета над Березиной положил конец его лётной карьере.
107Наташа читает только что законченную мной главу и останавливается на второй фразе.
– А это что еще такое! – восклицает она. – «Кровь приливает к щекам», «мозг разбухает в черепной коробке»… Зачем ты придумываешь?
Я уже несколько лет, ориентируясь на опыт, доставшийся мне в наследство от чтения в юности («Маркиза вышла в пять» и т. п.), морочу Наташе голову своими теориями насчет того, какое это ребячество, насколько они смехотворны, все эти романтические выдумки, – и то, что она зацепилась за и впрямь сомнительную «черепную
коробку», думаю, вполне справедливо. Я же, как мне казалось, с самого начала принял твердое решение избегать в тексте всего, у чего нет иной цели, кроме «сделать как в романе», – вот уж уродство так уродство! А к тому же, хоть я и знаю реакцию Гиммлера на это событие, хоть мне и известно, насколько он был испуган и растерян, – во внешних проявлениях этого испуга и этой растерянности я никак не мог быть уверен. Может, он покраснел (как я изобразил в начале предыдущей главы), а может, наоборот, побледнел как смерть. Короче, проблема показалась мне достаточно серьезной.
Отвечая Наташе, я поначалу лениво отбрехивался: дескать, вполне возможно, что у Гиммлера действительно разболелась голова, и в любом случае эти слова насчет черепной коробки – не более чем метафора, согласен, довольно дешевая, но нужная, чтобы передать тревогу, охватившую шефа Гейдриха при известии об исчезновении Гейдриха, но сам я не слишком-то был в этом убежден.
Стираю назавтра вторую фразу главы, перечитываю написанное – и вижу, что в тексте, к сожалению, образовалась неприятная пустота. Не очень понимаю почему, но мне совсем не нравится то, что получилось: «Это хуже пощечины. Только что ему сообщили новость». Слишком резко, не стало перехода, который создавался вычеркнутой фразой. Хорошо, понимаю, сейчас заменю стертое предложение другим, напишу осторожнее. Подумав, пишу что-то вроде: «Представляю, как должна была постепенно наливаться кровью его очкастая крысиная мордочка». Гиммлер с этими своими щечками и усиками действительно напоминал грызуна, но фраза явно потеряла в сдержанности. Решаю убрать «очкастую». Опять не то, крысиная мордочка даже и без очков меня раздражает, зато кажется удачной находкой благоразумное предположение: «представляю», «должна была»… Не скрывая, что это гипотеза, я могу избежать неминуемого в ином случае насилия над реальностью. Не знаю, почему мне вдруг кажется необходимым добавить еще: «Он весь побагровел».
Я словно бы наяву видел красного как рак Гиммлера – такого, как если бы он был сильно простужен (возможно потому, что я и сам уже четвертый день хвораю), – и мое тираническое воображение меня не отпускало. Мне хотелось сделать, описывая физиономию рейхсфюрера, уточнение такого типа, и точка. Но то, что получалось, мне решительно не нравилось. Я снова все стер и снова уставился на пустое пространство между первой и третьей фразами.
Смотрю туда долго. Потом начинаю медленно набирать: «Гиммлер чувствует, как кровь приливает к щекам, как разбухает в черепной коробке мозг».
И думаю при этом, как обычно, об Оскаре Уайльде, в таких случаях я всегда вспоминаю одну и ту же связанную с ним историю. «…Все утро просидел над версткой одного из моих стихотворений, – сказал он Шерарду, – и убрал одну запятую». – «А после полудня?» – «После полудня? Вставил ее обратно».
108Гейдрих – а сейчас я представляю его на заднем сиденье черного «мерседеса» – крепко сжимает обеими руками портфель, лежащий у него на коленях. Так крепко – потому что внутри самый, пожалуй, важный за всю его карьеру и за всю историю Третьего рейха документ.
Машина проезжает по предместьям Берлина, погода отличная, лето, вечереет, и никак не подумаешь, что в этом чистом небе вот-вот могут появиться черные громады, из которых посыплются бомбы. Тем не менее несколько поврежденных строений, несколько полностью разрушенных домов, горсточка торопливых прохожих – все это постоянно напоминает о необычайном упорстве Британской королевской авиации.
Прошло уже больше четырех месяцев