Hyle. Иллюзорное бытие в Испании стр. 53
повеселиться. Он восхищается мной. Женщине необходимо восхищение. Он принадлежность ландшафта. Кому может понравиться этот ландшафт? Быть. Не-сущие видят волнующие взгляды, или сопротивление лишает существующее всякой ценности. Ценности, неопознанные, пренебрегаемые, которыми не обладаешь, нас не касаются. Это направлено против меня. Ничего против тебя не направлено. Воспоминания минувшего. Это не жизнь. Я хочу жить. Как будто ты жила. Тысячу раз слышала. Разве не все вещи есть лишь короткие или длинные тени или это не есть отражения света.
Быть – это всегда проблемы. Разве бывает существование без проблем? Недооценка отвечает переоценке. Почему бы не иметь равную оценку. Всегда один должен платить, а другой мстить. За это ты мне дорого заплатишь.
Поскольку всё упорядочено, по числу, по размеру и весу.
Бьёт в лицо. Не видит. Кто видит, тот не требует число в качестве платы.
Как показать другому, если тот не видит, где не за что платить. Должна ли жизнь всегда маршировать, раз-два, раз-два, в ногу? Легко сбиться с шага. Если был бы у меня товарищ. Он бы никогда не ходил строем, никогда бы не поймался на это. И не удовольствовался бы этим.
Р. Хаусман. Вера Бройдо. Ок. 1931
За поворот carretera, мимо миндальных деревьев. Дальше не о чем думать, нечем управлять.
В tienda Бартоломео Рибаса надо купить рис, хлеб и помидоры. БУДЕТ СДЕЛАНО. После нескольких руководящих указаний. Покупка будет совершена. Торговать-то научены.
Это – слово. Слово ЕСТЬ. Какое слово. Непостижимое, как слово онн-онн. Слово. Выражает в точности то, что надо сказать. А что хочет сказать это слово? Оно же невыразимо.
Утрачено как детство и стало чужим. Постоянно казалось непостижимым, необъяснимым и несказуемым. Не-мым. Не. И идёшь себе дальше, может, то была зима, чёрные улицы, всё посеревшее. Другая одежда, другие башмаки, другие шапки, всё было другим вокруг, улицы молчали внутрь себя, дома отступали назад, словно стылые тени, шаги делались в полутьме, горели лишь редкие газовые фонари.
Это уже был современный большой город, но ничего не становилось яснее: то ли у тебя замёрзли руки, то ли ноги? Шёл себе, между отцом, матерью и сестрой – но и это ни о чём не говорило. Это было не слово, которое тянется в длину, словно высокая башня собора Св. Стефана или спуск Фишерштиге к Дунаю.
Это было слово, ах, это слово, да какое там слово, онноннох –? Оно было непроизносимо. Даже летом, светлым вечером, когда ещё жарко, тепло, вниз по лестнице, принести отцу литр пива.
Слова проходят сквозь детство, такие слова, которые и не были словами, никогда не произносились, но пронизывали его насквозь. Может быть, здесь было что-то более чем естественное, может, в коротком походе за литром пива через несколько кварталов понималось больше, чем полагалось в этом понимать. Быстро возвращался назад, держа в горячих ладонях большую холодную банку, быстро взбегал на четыре пролёта и звонил в дверь квартиры, вернувшись от этого слова, это и было то непроизносимое слово, которое знал.
По правде ли сидели при свете лампы за большим столом, где были отец, и мать, и сестра, где сидели изо дня в день, вернувшись из школы, чтобы есть, обдумывая это слово, то самое слово, это и было оно, непроизносимое.
Высокий дом, уже