Hyle. Иллюзорное бытие в Испании стр. 73
гордой Иштар-Танит, которая не обращает на них внимания, вся пронизанная внутренними вибрациями. Тесно охваченная в свой образ, она идёт по земле, и та благодарно подаётся под её поступью, стопой Деметры, бессознательно правящей к рынку.
В аптеку Ара зайдёт позднее. После. Не ДО. Pero Yo, yo canto del cementerio…
Мятежная женщина. Воинственная, суфражистка. Mais, l’amour. On peut faire ça.porqué no? Las mas sympaticas que son. El corazón. Любовь, разрушение кристаллической упорядоченности, как в друзе аметиста. Старая плоть помнит своё морское бытие, древнюю форму, третичный период, когда не господствовал boîte du crâne humain застывший функционал костей млекопитающего.
Родились хвойные, динозавры, ящеры, рептилии, возглавляющие круг форм. Глаз Орфея дремал под черепной крышкой. Назад, назад, зовут папоротники и актинии, голотурии и морские кубышки: они остаются в инфракрасном соляном растворе, в темноте нашего таза и принюхиваются. Стоит лишь замерцать телехимии: борьба. Пожирание. Столкновения и высасывание. Древние морские чудовища, играют внутри нас в кембрий, это видится во сне как любовь, романтически фотомонтированная, сообщение, усадка, огибание, миннезингерская потусторонность, окружённая стыдом, проникновение, истерия, невроз, бессмысленные дрожжи в буржуазном происходящем.
Мятежная женщина. Верит ли она в это? Она не верит в это. Что в ней есть потустороннего, гипноз, всё это она стряхивает с себя. Бросает это в дневное сознание. Мечтает, мечтает о нём, англичанине, британце, успешном журналисте. Ара поёт-думает: “A Farmer’s son so sweet…. I fear my heart will break for you my dear” (las sympaticas que son, но лучше не проходить мимо Висенте Тура, я же ему обещала…)
Р. Хаусман. Вера Бройдо. 1927
А вот идёт Гал, словно вооружённый автоматом, – только его оптический шнековый глаз, аппарат с большими линзами разыгрывает из себя патронташ, а штатив с многовинтовой вращательной головкой на сгибе локтя хотел бы быть унесённым далеко, но постоянно втыкается только в землю, простая тренога.
В тени у кариозного ряда зубов-домов открытой собачьей мести: Вара де Рей, у casa де Корреос (ещё спят) за углом, на глинистом поле унылого Нового рынка с маленькими разрушенными хижинами идёт какой-то спор между мелкими торговцами. Безвременно грозящая разрушением городская стена встаёт перед глазами: «балуарте» из Портальс-Ноус. Чётко выделяется на фоне лёгкого, синего, продуваемого бризом неба. Воля итальянца Кальви пересилила кубы серо-коричневого камня, заставила их миллионами выстроиться в вытянутые строчки. Плотно сомкнутые когорты камней, бесчисленное множество клеток: упорядоченно растущих из чрева матери Геи, известняково-каменных внутренностей почвы. Материнская друза доломит.
Тут за углом местечко разрывается надвое по дороге вверх: слева высится косо конструкция, созданная рукой человека, утолщённая кегля, высокая узкая щель городских ворот, наполовину скрытых, наполовину обнажённых, затем надо идти прямо в гору до защитного вала бастиона Сантьяго – а позади него лежит защищённый акрополь. Направо ведёт, прикрытая гражданскими плохонькими домишками, Виа Романа, camino Фигеретас, подтачивая некрополь.
Каменоломня посередине появляется как расстроенная пытка, потерявшая взаимосвязь: зарубцевавшаяся рана, бросающаяся в глаза. Пуйг дес Молинз: Гал поднимается, осторожно ставя ступню при каждом шаге, вдоль закаменевшего морского холма, сопровождаемый мягкими деревьями. То вниз. То вверх. Медленно идёт, перед ним тянутся духи тысяч упокоенных здесь. Замотанный клубком внутрь самого себя, с мыслями, которые кружат постоянно вокруг одного и того же.
Солнце светит мягче, нежный туман поднимается, замутняя его свет.