Я — матрос «Гангута»! стр. 11
выражалось сочувствие осужденным. Только рьяные службисты унтеры налево и направо кидали фразы: «Правильно осудили! Нехай не подымают руку на царя». А после того как казнь заменили пожизненной каторгой, они стали говорить: «Царь-батюшка за народ, не дает морячков в обиду».
Как-то под вечер я оказался в фонарной. Здесь собрались несколько матросов, среди них были кочегар Василий Тихий и ученик-гальванер Павел Мазуров.
— Орут холуи: «Царь помиловал!», — говорил Тихий, — не верьте… Царь просто испугался питерских рабочих и студентов, которые выступили в защиту моряков.
Кочегар Тихий еще более вырос в наших глазах.
Усиливая репрессии, царские власти продолжали прибегать к мерам, отвлекающим матросов от острых вопросов политики. Надо полагать, именно с этой целью было предпринято и дальнее плавание эскадры. Матросы не без энтузиазма встретили приказ. Кому не хотелось повидать Англию, Францию!..
Правда, на «Риге» матросы было приуныли, когда это судно вместо заграницы вдруг направили в Кронштадт. Мы авралом грузили продовольствие, уголь, питьевую воду. Но вскоре выяснилось, что все эти запасы для эскадры. Ага, значит, и «Рига» пойдет в поход! И люди работали не покладая рук.
21 августа 1913 года. Утром на флагманском корабле — крейсере «Рюрик» — к клотику мачты поползли сигналы: сняться с якоря! Ожил большой рейд, со всех сторон послышался скрежет якорных цепей, стук, гром, завывание сирены. Корабли оставляют Ревель.
Эскадра строится в кильватерную колонну. «Рига», нагруженная продовольствием, углем и пресной водой, замыкает походный ордер.
Необъяснимая печаль тревожит сердце каждого матроса, когда позади в утреннем тумане остаются берега родины. Корабли идут двенадцатиузловым ходом. На марсах сигнальщики принимают команды флагмана.
Вот уже далеко за кормой остался остров Даго. Будущие гальванеры впервые вышли из Финского залива на морские просторы. Балтика встретила не очень ласково. Под вечер погода испортилась, море заволновалось.
На верхней палубе — никакого движения. Только на ходовом мостике стоят вахтенный начальник, сигнальщик, да штурман прохаживается от борта к борту. На баке ко мне подошел Павел Мазуров.
— Погляди-ка! Это тебе не Финский валив. Там на каждом шагу то остров, то мель, а здесь ширь…
Он помолчал, уставившись в туманную даль, затем начал рассказывать о жене и дочери, которые остались в Юзовке, об угольных шахтах, о жизни шахтеров.
А море все то же — густо-синее, с белыми завитками на волнах, горизонт в дымке. Ни лодки, ни паруса. Только чайки без устали кружат над нами, то обгоняя корабль, то, пугаясь черного дыма, клубами вырывающегося из трубы, отлетая в сторону. Ветер пронзительно свистит в вантах.
— Пойдем, тут холодно…
Мы пошли к люку, а через минуту я прилег. Покачивание корабля убаюкивало. Я и не заметил, как задремал. Вдруг словно что-то обожгло мне плечи. Я вскочил и больно ударился обо что-то головой.
— Делать нечего? — кричал боцман Симак. — Я сейчас найду всем работу! Марш!
Перед ним стояли Питляк и Талалаев. Они, наверное, так же, как и я, отдыхали.
Боцман повел нас в трюм, открыл дверь рефрижератора и приказал сложить в штабеля бычьи туши. А чтобы холод не выходил, наглухо закрыл за собой дверь. Очутившись в большом помещении с температурой ниже нуля, мы постояли, дрожа от холода, а потом начали перетаскивать с места на место тяжелые туши. Больше трех часов наводили