Я — матрос «Гангута»! стр. 127
Коммунисты под первую вражескую пулю бросались.
Я сослался на сражение в междуречье, привел примеры, как вели себя коммунисты на фронте, увлекавшие за собой красноармейцев.
— А сам-то, случаем, не коммунист? — перебил меня снова Кнутюк.
— Да, коммунист!
— А-а, понятно, — защитник. Чего ж молчал, сразу бы и сказал, — искусственно расхохотался он и осекся, заметив, что его поддерживает лишь жалкая группка.
— Сразу и говорю. Чего мне скрывать, горжусь этим.
Я понимал, что ярого анархиста не разубедишь, и продолжал спор лишь с целью развенчать его дутый авторитет.
— Э, знаем мы вас, — небрежно махнул рукой главарь и удалился. За ним поспешили и его прихвостни.
Петушиный вид анархиста произвел не то впечатление, на которое он рассчитывал. Уход с неоконченного спора был расценен как поражение, и люди явно радовались этому. Трое протянули мне руки.
— Молодец, — сказал первый. — Давай знакомиться: Суслов.
— Иевлев, — назвал свою фамилию второй.
— Логинов, — сказал третий. — Мы тоже коммунисты.
Обмениваясь рукопожатиями, я назвал свою фамилию. Спросил, обращались ли они к комиссару отряда, чтобы призвать к порядку дезорганизаторов, и получил ответ, что в этом нет смысла. Комиссар оторвался от людей, редко заглядывает в казарму.
И все же к комиссару пришлось обратиться. К этому вынудили обстоятельства. Дело в том, что после спора с анархистами я и товарищи, разделяющие мои взгляды, стали получать резко урезанные порции хлеба и сахара. Дележом продуктов занимался артельщик, избранный на собрании. Не знаю, кому пришло в голову учредить в отряде такую сугубо гражданскую должность. По всей видимости, начальство поддалось анархистам и вместо назначаемого старшины пошло на избрание артельщика, чтобы только оградиться от нападок горлопанов.
Вот и теперь на нашу жалобу артельщик ответил, что ничего предосудительного в этом нет, в спешке можно и ошибиться. Однако уменьшенные порции неизменно падали на нас, что не оставляло сомнений в преднамеренности.
— Артельщик в руках у Кнутюка, — говорили мы. Я предложил вскрыть это на собрании и пошел к комиссару. Тот флегматично выслушал (не то, что Кожевников и Бондарь!), не сразу согласился. Чувствуется, потерял веру в силу собраний, понимая, что на них берут верх крикуны.
В ходе подготовки к собранию родилось предложение — сменить артельщика. За это ухватились многие. Противники же рьяно кинулись в защиту артельщика, якобы безупречно, по совести ведущего дело. Еще громче, как ужаленные, закричали они, когда на должность артельщика была выдвинута моя кандидатура.
— Не знаем его, кота в мешке не хотим!
Комиссар предложил заслушать меня. Я кратко рассказал свою биографию и заключил тем, что мало еще знаю людей, поэтому лучше избрать бывалого.
— Правильно! — воспользовавшись этим, закричали анархисты. — Оставим испытанного артельщика.
Но за меня проголосовало большинство. Это было поражением крикунов. Я ввел строгую справедливость, чтобы кусочки хлеба, сахара и дольки табака были абсолютно одинаковыми. Взвешены, как в аптеке. Бери любой — тютелька в тютельку.
Прошло немного времени, и этот порядок вызвал протест у тех, кто привык к увеличенным порциям за счет других. Они потребовали созыва собрания, на котором якобы вскроют махинации нового артельщика. На сей раз роль главаря взял на себя эсер Муранов, поскольку Кнутюк потерял всякий авторитет. Звонкоголосый Муранов развел руками:
— Братцы, куда мы смотрим? Кому вручили главную сторону жизни — жратву?
И стал городить заранее сочиненную чушь.