Я — матрос «Гангута»! стр. 135
еще более острые разговоры вызывали письма, приходившие из деревни. Надо оговориться, что мы, курсанты, удовлетворительного ответа дать не могли.
Действенность нашей агитации резко возросла, как только начали публиковаться материалы X съезда партии. Вместе со всеми красноармейцами мы усваивали новые положения. Главное место среди съездовских материалов, конечно, занимали доклады и речи В. И. Ленина. Его прямота и откровенность вызывали живой отклик. Помню, как часто чтение прерывалось репликами: «Верно», «Сущая правда», «Вот здорово!». Именно так воспринимался доклад вождя о замене разверстки натуральным налогом.
Убедительно действовал ленинский разбор ошибок, допущенных отдельными руководителями и всей партией. До каждого доходило, что большевики ничего не скрывают от масс, открыто говорят о своих болезнях. Это резко отличает их от других партий. Помню одобрение, с каким было встречено заключительное слово по отчету ЦК РКП(б): «Выправлять линию партии имеет право всякий», «…В партии есть признаки болезни», «Давайте помогать эту болезнь лечить».
Снова возвращался я к текстам ленинских речей и докладов, к тем местам, где он осуждал тех, кто вместо исправления ошибок бросает обвинения с кондачка, да еще тоном злорадства.
«…Это — демагогия, на которой базируются анархистско-махновские и кронштадтские элементы».
Постепенно деревенский вихрь в роте затихал. Но красноармейцев интересовали и другие острые вопросы, о которых говорилось на съезде партии, в том числе Кронштадт. Ленин вскрыл нутро контрреволюции, ее связи с капиталистическим миром.
Но вот наступил долгожданный день. 18 марта советские войска штурмом взяли город и форты. Ликовал Петроград. Спустя несколько дней открылось заседание Петроградского Совета. Безмолвным вставанием делегаты почтили память павших в боях за Кронштадт. Первое слово было предоставлено политработнику Н. Н. Кузьмину. Как радостно было услышать, что он остался жив! Оказывается, ему, как и другим арестованным, был объявлен приговор о расстреле, назначенный на утро 18 марта. Штурм сорвал зловещий заговор. Арестованные, находившиеся в тюрьме, восстали, Николай Николаевич Кузьмин в галошах (сапоги с него сняли) выскочил наружу, вырвал винтовку у охранника и включился в ряды штурмовавших.
Бурно аплодировали делегаты геройскому комиссару, отмеченному вторым орденом Красного Знамени.
Был награжден боевым орденом и Павел Ефимович Дыбенко, временно ставший военным комендантом Кронштадта. С гордостью я рассказывал красноармейцам об этом матросе-революционере, с которым сводила меня судьба.
По окончании заседания в Георгиевском зале Зимнего дворца состоялась гражданская панихида в честь погибших в боях за Кронштадт. Оттуда траурное шествие направилось к Александро-Невской лавре. Шли по Невскому проспекту, звучала траурная музыка, сердце щемило болью. Страшно горько было идти у гробов. Я думал: ведь эти люди пали теперь, когда завоеван мир. Пали из-за предателей.
После похорон мне довелось быть в составе конвоя, препровождавшего пленных мятежников в тюрьму. Тяжело было сдерживать себя, чтобы не броситься на этих жалких людишек, ежившихся под гневными взглядами петроградцев. То и дело слышались возгласы:
— Поганцы!
— К стенке их, а не в тюрьму!
Из колонны арестованных прохрипел голос:
— Обманули нас…
Все понимали, что пленники были обмануты, но от этого не легче. Вина их в том, что подняли руку на власть рабочих и крестьян, стреляли в воинов Красной Армии и Флота. Конечно, вызывало досаду, что главарям мятежа удалось сбежать в Финляндию. Вот тех бы давить, как мух, надо.
Как выяснилось позже, в Финляндию бежало до восьми