Я — матрос «Гангута»! стр. 3
сразу. Пришлось поначалу поработать и у купца-пушника, и зимогоном (чернорабочим). Из загона — душного, грязного — по 12–14 часов не выходили. Зимой таскали снасти, якоря и канаты на ремонт и с ремонта, разгребали снежные сугробы, убирали остатки всякого рода материалов на верфях, где строились новые баржи. А летом меня водоливом поставили. Не по силам это подростку, но терпел, только бы пробиться на судно.
Не один год мытарил, пока наконец взяли на пароход. Тягот и тут было хоть отбавляй, но я радовался: добился своего! Отправился в плавание по Северной Двине. Путь мой — более 700 верст — по двум губерниям пролегал: Вологодской и Архангельской.
Поражала река: чем дальше на север, тем она шире и шире, а при впадении в Двинскую губу и берегов не видать. Море! Здесь стоит Архангельск — крупный морской порт, куда прибывают торговые корабли. Вспомнил Петра Мальцева: он начинал с торговых судов, прежде чем перешел на военные. Отчего бы и мне не попробовать? Поговорил с матросами дальнего плавания: дескать, на любую, самую черную работу соглашусь. Просил посодействовать. И дело было уж на мази, вот-вот ушел бы в моря-океаны, как пришел вызов из Тотьмы — настало время проходить военную службу.
— Надеюсь, еще доведется поплавать, — сказал я, завершая рассказ о себе.
— Кое-кому уже довелось, — поднявшись с нар, сказал кареглазый коренастый парень.
Это был Петр Булатов, уже известный нам своей осведомленностью. Видя, что заинтересовал людей, он поспешил сказать, что до призыва несколько лет плавал матросом на торговых судах, побывал во многих странах.
Его стали расспрашивать о том, что он видел. И разговорам, казалось, не будет конца. Высказывались предположения, что ожидает нас. Ведь не куда-нибудь едем, а в столицу Российской империи, поди, и царя увидим. Все с завистью смотрели на Булатова, казалось, его мечта о флоте захватила всех.
Холодно, неприветливо встретил нас Петербург. Мороз трещал, перевалив за тридцать градусов. Заскрежетали тормоза, и из вагонов на перрон повалила разношерстная, пестрая публика. После вагонной темноты мы жмурились от ослепительно яркого солнца. Прозвучала команда:
— За мной к выходу, шагом марш!
Привели нас к Крюковским казармам, в которых размещался 2-й Балтийский флотский экипаж. Открылись железные ворота, и мы оказались во дворе. Замерзли, пальцы рук не гнулись, чтоб скрутить цигарку. Приуныли. Еле дождались, пока в помещение впустили. Хорошо, что баню нам устроили, отогрелись, повеселели. Но ненадолго: тут же начался медосмотр. Кто-то пустил слух, что будут отсеивать. Когда стали измерять мой рост, объем груди и ощупывать мускулы, я тревожно подумал: неужто забракуют? Тогда и мечты о флоте развеются. К счастью, врачи никакого изъяна не обнаружили.
С облегчением я вздохнул, услышав звонкий голос фельдфебеля:
— Стройся!
Он повел нас в казарму, за каждым закрепил койку и рундук. А минут через двадцать мы уже были на камбузе. Перед нами открылась гора немытой посуды, громадные корыта, наполненные картофелем. Фельдфебель одних поставил на мойку посуды, других — на чистку картофеля. Он торопил нас, не стесняясь в выражениях. Вскоре мы убедились, что брань у него в крови.
Вечером новобранцы достали из кошелок домашнюю снедь. Запахло колбасой, чесноком, луком. И вдруг в казарму влетел фельдфебель. Он несколько раз вдохнул в себя воздух так, что задвигались