Я — матрос «Гангута»! стр. 30
что соседние корабли не отозвались на наши призывы. Надо смотреть правде в глаза — восстание гангутцев не поддержано. А одним выступать нельзя. Пусть матросы расходятся по кубрикам. Необходимо предупредить каждого о поведении на неминуемых допросах — не называть товарищей, говорить, что, мол, рано уснул, ничего не видел, не знаю.
Андрианов выразил согласие с данной оценкой. Не возражали и другие, но Мазуров, Петров и Ваганов выдвинули варианты: утром пойти на Петроград, соединиться с рабочими, а если не удастся, то уйти в Швецию и по примеру потемкинцев интернировать корабль. Полухин грустно смотрел на разгоряченных матросов, видно, мало верил в то, что они предлагали, но и не опровергал. Он еще раз предупредил, чтобы довести до каждого линию поведения на допросах.
* * *Глубокой ночью матросы улеглись спать. Однако заснуть удалось немногим. Тяжелые думы не давали покоя. А с рассветом, повскакав с коек, мы стали разглядывать рейд. Так хотелось, чтобы нас поддержали матросы других кораблей! Но, увы, этого не произошло.
Вскоре на линкоре в сопровождении Кедрова появился вице-адмирал В. А. Канин, назначенный после смерти Эссена командующим флотом. Он посмотрел на шеренги матросов и, не здороваясь, пошел вдоль рядов, глядя в глаза каждому.
— Чего злодейски глаза опускаешь? Почему мордой крутишь? — пристал вдруг он к нижнему чину.
— Никак нет, ваше высокопревосходительство! Совесть у меня чиста.
Матросы посмотрели в сторону вице-адмирала. Перед ним стоял Мижлюля.
— Предатель! — прошипел кто-то в шеренге.
Этот шепот, видно, долетел до командующего. Он грозно сдвинул брови и пошел дальше. После осмотра Канин со свитой отошел на шкафут и несколько минут что-то говорил командиру корабля. Тот внимательно слушал, то и дело поднося руку к козырьку, потом повернулся и четко отдал команду вахтенному начальнику.
Перед строем командующий говорил строго:
— Бунтовать вздумали? В военное время! Из-за каши? Да вы и дома такой не ели.
Он пустился было в рассуждения о наказании по законам военного времени, но тут к его ногам грохнулся бачок с кашей.
— На, жри ее сам! — крикнул кто-то.
Дерзкий акт привел командующего в растерянность. Оправившись, он продолжал угрожать законами. А в ответ из строя неслись выкрики о предательстве на флоте, о немцах-офицерах. Шумом матросы хотели привлечь внимание экипажей других кораблей.
Все надежды рухнули, как только мы увидели, что на палубу линкора прибывают отряды, вооруженные винтовками и пулеметами.
Страшное ожиданиеГангутцев развели по кубрикам. Нас, человек около тридцати гальванеров и комендоров, разместили в кубрике под правым кормовым казематом. Мы расселись на рундуках. В отверстие люка было видно, что у входа стоят двое вооруженных новобранцев и фельдфебель.
Так просидели часа четыре. Наконец фельдфебель наклонился над люком:
— Мазуров, Ерофеев! На допрос к адмиралу!
Вызванные нехотя направились к трапу.
— Быстрее! Быстрее! — послышалось сверху.
Через несколько минут увели унтер-офицера Ивана Андрианова и Владимира Полухина, а еще позднее — Федора Тихонова и Ивана Исачкина. Наши товарищи простучали сапогами по дубовому настилу верхней палубы — и снова тишина. Минуты ожидания кажутся часами, а часы — вечностью. Но вот фельдфебель опять крикнул:
— Иванов, выходи!
Сердце у меня сильно забилось. Я направился к трапу. Вижу, в другом углу также поднялся Иванов — Иван. Только теперь я вспомнил, что у нас в гальванерной