Я — матрос «Гангута»! стр. 29
команды. Увидев меня, Петров крикнул:
— Бери, Иванов, людей — и на бак, сигнальте кораблям!
Я вбежал на бак, ударил в колокол, Талалаев с Питляком стали кричать в мегафон:
— «Гангут» восстал! «Гангут» восстал! Власть в наших руках. Присоединяйтесь к нам, павловцы! Присоединяйтесь, рюриковцы! Все присоединяйтесь!
Сменяя друг друга, мы долго звонили, долго кричали, но Гельсингфорсская бухта не отзывалась. Словно и не стояли здесь корабли 1-й и 2-й бригад.
Подавленными спустились на кормовую палубу, нашли Петрова, доложили. Он не терял надежды на установление связи. По указанию Полухина радист Порфирий Угольков передал обращение гангутцев к матросам других кораблей. Может, и вправду радиограмма дойдет до адресатов?..
Петров весь в заботах. Покуда мы звонили, в кубриках шли бурные митинги. Мазуров поднял 3, 4, 5 и 6-ю роты, то есть половину экипажа. Кроме него с речами выступили комендоры Пронский, Санников, электрик Куликов. А на палубе носовой части во главе 1, 2, 7 и 8-й рот стали Ваганов, Янцевич и Лагутин.
Всюду призывы ораторов шумно поддерживались.
Офицеры попытались уговорить восставших, но лейтенант Кнюпфер сразу же выхватил револьвер. В него полетели куски угля, разные металлические предметы. С гиком всех офицеров загнали в кают-компанию. В суматохе, правда, недоглядели: Фитингоф успел послать одного офицера на шлюпке с донесением в штаб бригады.
Первоначальный предлог восстания — скверная каша — был забыт. Матросы кричали: «Долой войну!», «Долой немцев офицеров!», «Долой царское правительство!».
Страсти разгорались. Гальванер Мижлюля, отличавшийся анархистскими взглядами, кричал, чтоб кончали митинговать, а брались за дело, призывая перебить офицеров.
Спустя десятилетия И. П. Андрианов в письмах ко мне вспоминал, что главная пятерка решала вопрос о вооружении восставших и об аресте офицеров, загнанных в кают-компанию. Для этого Винклеру и Лютову было поручено перекрытием пара в турбине выключить свет. Но не успели матросы подойти к пирамидам, как снова вспыхнули лампочки. Свет включил Пронский, дежуривший у запасного дизеля. Он не знал о решении пятерки. Тогда его осуждали, а потом посчитали, что это к лучшему. Впотьмах разъяренные матросы могли перестрелять офицеров, и тогда судьба всего экипажа сложилась бы трагично.
Часов в одиннадцать вечера на корабль прибыл Кедров. Перед строем с фонариком в руке он грозно заявил, что бунтовать во время войны — преступление, за которое по головке не погладят.
— Вы действуете заодно с врагами нашими, немцами. За нарушение присяги, знаете, что мы с вами сделаем?
Из строя полетели выкрики:
— Нечего запугивать!
— Хуже смерти ничего не будет!
Командир корабля направлял луч фонарика то в одно, то в другое место, стараясь разглядеть кричавших. Вскоре он понял свое бессилие и стал уговаривать матросов, даже распорядился выдать команде мясные консервы, чай и хлеб.
Голодные матросы пошли получать запоздалый ужин. Нет, они не смирились, еще надеялись на подмогу и на свои силы.
В левом кормовом каземате совещалась главная пятерка. Корабль уже шесть часов фактически находился в руках восставших. Что же делать дальше? Многие теперь поняли, что Полухин прав, и все же Мазуров, Ваганов, Петров по-прежнему были в плену стихийного подъема матросов. Кто-то предложил снарядить катер для установления связи с кораблями, но к тому времени на корабле не оказалось ни одной шлюпки.
Тогда заговорил Полухин. Он указал,