Игры на асфальте стр. 97
мемуары. А между тем у этих писем великих покойников есть определенная цена, ну, скажем — десять лет привольной и беспроблемной жизни. Я никого не оправдываю: с морально-этической точки зрения тут не все чисто, но ты-то здесь при чем? Отчего ты с остервенением принимаешься искать этого человека, как будто это твой личный враг? Ведь ты не можешь его ненавидеть, ты в жизни не сталкивался ни с одним преступником, для тебя «преступник» — это отвлеченное понятие…
— Нет, не отвлеченное, — сказал я. — Для меня каждый преступник — это дурак и подлец.
Коновалов ловко перескочил через глинистую лужицу — и остановился так резко, что я на него налетел.
— Ну-ну, валяй дальше… — проговорил он. — Крепко сказано.
— Да, во-первых, дурак, а во-вторых, подлец! — Ободренный его реакцией, я заговорил горячо и уверенно. — Дурак — потому что дожил до старости, до своих тридцати, и не нашел себе разумного дела, чтоб не приходилось прятаться от мальчишки пятнадцати лет. Хочешь привольной жизни — пожалуйста, найди такое дело, чтобы тебе платили, сколько надо, чтоб все тебя уважали и чтоб не приходилось прятаться и стучать зубами. Раз не нашел такого дела — значит, дурак, и не заслуживаешь ты привольной жизни. Да еще и подлец — потому что обманываешь доверчивых людей. Я уж не знаю, кого этот тип обманул, Ритку, Женьку или «бабушкину Жеку» — в смысле Александру Матвеевну, — но обязательно обманул, и обязательно доверчивого человека, это ж так просто, а другого он ничего не умеет.
— Так, — сказал Коновалов, когда я, выдохшись, замолчал, — теперь все до боли ясно. Ты хотел доказать, что он — великовозрастный болван и ничего не умеет, а Гриша Кузнецов, хоть и маленький совсем, но зато умница и любая задача ему по плечу. Правильно понято?
— Правильно, — с вызовом ответил я.
— Но ведь не получилось? — весело спросил он, поглядев на меня.
— Не получилось, — согласился я. Мне было приятно, что Андрей Коновалов,
режиссер он там или не режиссер, но неглупый человек, разговаривает со мной на равных. А еще я не без злорадства заметил, что брюки ему таки не удалось уберечь: на них появились жирные нашлепки глины. — Будь у меня транспорт и денег побольше — я бы его достал из-под земли.
— М-да… — неопределенно промычал Коновалов, сунул руку в карман плаща, достал из коробка спичку и принялся ковырять в зубах.
Я не люблю, когда этим делом занимаются в моем присутствии. Мне кажется, это такое же физическое отправление, как и любое другое, которым следует заниматься в полном одиночестве. Даже пещерный житель не стал бы разговаривать с другим человеком и одновременно, скажем, пускать под себя лужу.
— Плохо ты себя знаешь, — помолчав, сказал Коновалов. — Ты, Григорий, хотел доказать, что все без исключения кругом тебя дураки. Вот какая у тебя была сверхзадача.
Мне сразу наскучил этот разговор: только я и ждал всю жизнь, чтоб какой-нибудь плешивый дон-жуан удостоил меня нравоучением. Поэтому я пожал плечами и, ничего не ответив, стал осматриваться.
Я обнаружил, что мы стоим на пустыре посреди котлованов и земляных насыпей, меж которых, как глинистая река, вьется узкая дорога, вся в рыжих наплывах, а на обочине стоит покосившийся желтый столбик автобусной остановки. Со всех сторон буйствовала вздыбившаяся