Инстинкт победителя стр. 44
даже приятная женщина. А главное, жизнерадостная. Мне в ней очень нравится ее природная веселость.
– Ну-ну, ты же у нас тоже шутник. Только почему-то всегда серьезен, – скривила кладовщица ярко-алые губки и встала из-за стола. – Садись уж, чего стоишь?
– Благодарю. Но ты можешь еще почитать. Я пойду покурю.
Михаил вышел за ворота, достал портсигар, но, опасаясь, что Наденька пойдет за ним и на улицу, снова не захотел воспользоваться мундштуком. Изредка сплевывая приставший к губам табак, он курил, взвешивая «за» и «против» разговора с ней о титане. Сейчас ведь только заведи лишнюю тему, и Наденька совсем не отстанет. Еще начнет тут всю ночь пересчитывать с ним ящики. Нет, лучше он сам. И без нее вполне все решаемо.
Через пару минут она на самом деле вышла к нему и встала напротив, заглядывая в глаза.
– Миша, тебе бы постричься не мешало. Ты так оброс, – потянула она свою руку к его голове.
– Да, ты права, – отступил он на шаг, не дав женщине до себя дотронуться, и провел ладонью по своей длинной челке. Действительно, последний раз два месяца назад его кое-как постриг один местный алкаш, когда они вместе пили в коммуналке. Деньги на парикмахерскую он не тратил уже несколько лет. Просто забыл, что это такое, обходясь помощью мнимых друзей. – Вот получу зарплату и воспользуюсь твоим советом. Прямиком в цирюльню.
Родин ловко закинул окурок в урну и уже собрался вернуться на склад, но Наденька перехватила его за локоть:
– Постой. Ну, чего ты все время от меня бежишь? Ты что, до сих пор не можешь простить моей глупости? Миша! – горячо заговорила она, приблизившись вплотную. – Хватит
уже. Я сама уже сто раз жалела. Ты вспомни, какая у нас была любовь! Я не верю, что ты все забыл. Просто не можешь простить. Я понимаю. Но прошло столько лет…
– Девушка, ведите себя прилично, – насупив брови, решил отшутиться Родин, освобождаясь от ее цепкой руки. – Вы все-таки на работе.
– Хорошо, давай с тобой встретимся в другом месте, – не отставала та, видимо, думая, что с его стороны прозвучал намек. – Нам надо серьезно поговорить, Миша. С тех пор как я тебя здесь увидела, мне просто нет покоя. Я поняла, что любила и люблю только тебя, – страстно зашептала Наденька, снова хватая его за локоть и поднимаясь на цыпочки, чтобы дотянуться губами до его губ.
Он опустил на ее плечи свои ладони, осаживая от этого порыва:
– Я не допускаю служебных романов, дорогая. Это никогда не приводит к хорошему результату.
Он снова шутил. Но ему было совершенно не до шуток. Просто не знал, как повести себя в такой откровенной ситуации. И обижать человека не хотелось, но и уступать – тем более. Все происходящее было ему крайне неприятно. Уж сколько у него за этот период было женщин, причем не самых лучших. Наденька просто красавица по сравнению с ними. Но вот омерзение, какое он сейчас к ней испытывал, не испытывал ни к одной из тех.
– Сколько времени? – спросил он, чтоб хоть как-то уйти от навязанной ему темы.
Наденька театрально вздохнула и посмотрела на свои наручные часики, задрав рукав кофточки:
– Без четверти восемь.
– Так, пойдем по своим рабочим местам, Надежда. К тому же тут холодно. Смотри не простудись без куртки, – тоном начальника произнес Родин и пошел на склад. Наденька так и осталась за воротами.
Дойдя до своего стола, он снял куртку, встряхнул ее, как будто попытался избавиться от назойливого запаха духов кладовщицы, и повесил на спинку стула. Затем сел и машинально открыл книгу, которую она только что читала. От книги исходил тот же слащавый запах. Михаил поморщил нос, но все же углубился в чтение. Глаза бегали по строчкам, но мозг совершенно не воспринимал текст. Так бывает, когда читаешь, а думаешь о другом. Родин же сейчас думал о том, что есть-таки справедливость на свете. Наденька теперь тоже мучается, как и он когда-то. Только ему сейчас на это совершенно наплевать. А вот ее даже немного жаль. У него уже нет к ней никаких чувств. А значит, нет и желания досадить или унизить. Просто неприятно видеть как напоминание о своих собственных слабостях. И будь Наденька не увядающей безвкусной плюшкой, а раскрасавицей сказочной, ничего на нее не встанет. Хорошо только одно – внутри не болит. А ему ведь тоже тогда казалось,