Искра Зла стр. 157
листья, я не выпустил повода из рук, и злобное животное всего лишь протащило меня пару саженей за собой, а не заставило весь следующий день бежать следом за отрядом по щиколотку в черной жирной жиже.
Сырые ветки отказывались гореть. Костры сильно дымили, плевались искрами и тепла почти не давали. Вместо долгожданного горячего ужина пришлось жевать твердую, как копыто, сухую лепешку, сидя на впитывающем воду из опавшей листвы одеяле и кутаясь в промозгло-сырые плащи.
Утро мало чем отличалось от ночи. Те же угрюмые усталые лица, та же вездесущая вода, почти тот же сумрак беспросветного тумана. Только еще резкий запах повисшего над лагерем дыма, пота и мокрой кожи.
Ремни подпруги вытянулись и провисли под брюхом конька. Пришлось прокалывать дополнительные дыры, чтоб седло, явно потяжелевшее вдвое, не болталось. Сырое одеяло распухло и отказывалось сворачиваться в аккуратную скатку, а моя наглая лошадь вертела задом, мешала и норовила укусить. Тогда я, подхватив с земли ветку, впервые в жизни ударил животное. И пусть степной конь разом присмирел, мои уши еще долго полыхали огнем стыда.
Укутанное в промасленную и умащенную медом ткань тело княжича вновь привязали к седлу, и отряд продолжил траурное путешествие.
Разговоров почти не было. Принц и вовсе размыкал губы, только чтобы отдать очередной приказ. Каждый из нас был оставлен наедине со своими мыслями, и, судя по выражениям лиц, мало у кого в голове было что-то доброго.
Серый день сменялся серой ночью. Мы оставили позади последние куцые перелески Ореи и выехали на восточную границу степи, но и там не нашлось даже самого младшего из ветров, чтоб сдуть проклинаемый людьми туман. Спину холодила мысль, что больше нет ничего — только короткий отрезок грязной дороги под копытами и облака вокруг. Что мы уже давно покинули мир живых, и не мы провожаем молодого воина в его последний путь к землям отцов, а это он нас ведет за собой в страну мертвецов. Нет, страха не было, но в вычерченные на земле руны не получалось влить ни капли силы, мой легконогий друг тоже не отзывался на призывы, и я чувствовал себя неуютно.
Утром четвертого дня пути лопнула тетива. Свитая из конского волоса, отлично навощенная и еще укрытая тонкой нитяной обмоткой, одетая на лук перед выездом на юг, в Аргард, она порвалась, словно детская веревка на ореховом пруту. Обрывки, должно быть, пребольно ударили по ляжке моего конька, так что он совершенно по-человечески взвизгнул и, подпрыгнув, рванулся в сторону. Через пару минут, осознав, что никто не собирается его убивать, успокоился, но дорога
к тому времени уже пропала где-то в водянистой мрази.
Я наклонился к шее лошади, нашептывал вращающему дикими глазами коньку ласковые слова, а сам пытался высмотреть за серой занавесью очертания оставленного на дороге каравана. Вслушивался в едва слышное шипение осыпающейся из тучи воды — брошенная ветрами небесная пыль жаловалась мертвым листьям на свою судьбу…
А еще откуда-то справа, из Степи, донеслись обрывки звуков, которые я уж точно не ожидал услышать: топот десятков копыт, скрип сбруи, звяканье доспехов.
Я торопливо спрыгнул на землю и, едва не на коленях, принялся отыскивать следы моего напуганного лопнувшей тетивой конька. На счастье, за те несколько минут, что