Юность Маши Строговой стр. 118
носа. Привычным ораторским жестом вскинул вверх руку.
— Имеет ли право учитель на вдохновение, выходящее за пределы программы?
Он сделал паузу, убедился: все взоры обращены на него. В маленьких, исподлобья глядящих глазках директора он уловил любопытство.
— Раньше я думал: нет. Теперь говорю: да. Не так уж часто, товарищ Борисов, нас посещает вдохновение. Не допытывайтесь, чем оно вызвано. Это не имеет значения! Не учите нас равнодушному выполнению долга. Такое выполнение долга равно нулю. Но скажите спасибо учителю, если, потрясенный высокой идеей, он внушит ее детям… Вы в чем обвиняете Строгову, Федор Иванович? — спрашивал Усков, хотя директор не проронил звука, пока Евгений Борисович делал свое сообщение. — Сегодня она не объяснила деепричастие? Она объяснит его завтра. Но, может быть, завтра не скажет детям того, что сказала сегодня. А что она сказала, вы не поняли, товарищ Борисов! Не способны понять. Не в силах! Вы разучились за бумагами видеть и слышать людей.
Выпалив без передышки свою дерзостную речь, Усков шумно придвинул стул и, бледный от волнения, сел.
— Ты прав, Юрий! — почти вслух прошептала Нина Сергеевна.
— Я в нем ошибался. Права ты! — сказал ей Усков.
Союзница Борисова опять заскрипела стулом, направляя теперь на Ускова твердый, ни в чем не поколебавшийся взгляд:
— Демагогия. Подрыв авторитета. Мы вконец сокрушим дисциплину!
— Грош цена слепой дисциплине! — запальчиво крикнул Усков.
Борисов презрительно повел плечами. Он старался выяснить позицию директора.
"Вы не смеете молчать, Федор Иванович! — бушевал он про себя. — Эти юнцы, вчерашние студенты, колеблют мой авторитет, а вместе с ним — все школьные устои. Сегодня они свергают завуча. А завтра? Вы в стороне, Федор Иванович? Наблюдаете? Догадываюсь. Хотите меня свалить? Но роно не позволит! Не даст! Полетите вы, а не я. Вы — со своими демократическими повадками, старомодными взглядами, сентиментальными бреднями о воспитании чувств! Молчите, Федор Иванович?"
Директор молчал.
Он бросил шагать вдоль стены и, остановившись, где застало его бурное выступление Юрия, заложив руки за спину, выжидающе поглядывал на педагогов умными медвежьими глазками из-под сросшихся на переносье бровей. Вмешаться? Нет, подождем. Он умел слушать других.
После выступления Ускова среди учителей поднялся шум, как в любом взбудораженном классе. Говорили между собой. Стояла полная неразбериха. На тонких губах Евгения Борисовича застыла злая усмешка. Он собирал свои бумаги, пальцы его нервно бегали. Все, что он утверждает, — бесспорно. Борисов не желал замечать стены между собой и учителями. Шум поднят студентами. Их он сумеет привести в норму.
Вдруг заговорила математичка Анастасия Дмитриевна:
— Не знаю, когда я впервые прочитала "Слово о полку Игореве".
Все затихли, а Евгений Борисович замер в ожидании. Он прославлял эту щупленькую пожилую учительницу в заношенном синем костюмчике! Не будь завуча Борисова, кто заметил бы ее уроки, которые она дает, закрывшись с ребятами в классе? К таким тихоньким слава без помощи других не приходит. Но что такое она говорит? Как она смеет?!
— Давно, в детстве, попала мне в руки эта книга, — вспоминала Анастасия Дмитриевна. — Помню тревогу, какая меня обуяла. Солнце, закрытое мглой. Ночная степь, половецкий табор, пленение Игоря. Обида оттого, что Игорь пленен. Честь выше жизни. Это