Юность Маши Строговой стр. 16
особняк с колоннами, липовый сад за забором — весной там, может быть, распускались фиалки.
— Вообрази, что мы с тобой живем в начале девятнадцатого века, — сказал Митя, остановившись возле дома.
— Ах, ни за что! — воскликнула Маша.
Она искренне испугалась. Митя рассмеялся:
— Да я тоже ни за что! Но ты хотела бы жить при полном коммунизме?
— Да, — согласилась Маша, — и сейчас и тогда.
Митя задумчиво сказал:
— Я люблю нашу страну и горжусь тем, что она — разбег в будущее.
— Люблю за все, — ответила Маша.
Они постояли около старого дома…
"Что же я делаю? — вздохнула Маша. — Нужно работать, а я вспоминаю и вспоминаю, а работа стоит".
Но это было неверно.
Как когда-то Митя, уясняя спор материализма с идеализмом, решал вопросы своего собственного отношения к жизни, так теперь для нее наступила та же пора.
Казалось бы, что тут решать — пиши спокойно доклад о Толстом.
Но если этот доклад — исповедь взглядов на жизнь и искусство, писать спокойно нельзя.
Маша не знала, как взяться за дело.
Но вот сознание осветила догадка, еще неясная, смутная, но уже чем-то счастливая.
Толстой показывает народ, когда в нем раскрывается основное, и тогда понимаешь, что народ
велик…
Мысли Маши летели. В чем же цель и сила искусства? Не в том ли, чтоб увидеть народ в самый трудный, высокий период истории?
Маша так углубилась в размышления, что не замечала никого вокруг, не замечала она и Ускова, который сидел невдалеке и время от времени поглядывал на нее поверх внушительного сооружения из книг, возвышавшегося перед ним на столе.
Юрий тоже работал над докладом. С любознательностью истого ученого он решил подвергнуть исследованию все высказывания и труды об эпитете, имевшие когда-либо место. Необходимо уяснить, что в этой области науки о литературе было сделано до Юрия Ускова.
Юрочка предполагал, что сделано не все, и это его ободряло. Но то настроение радости и волнения, которое овладевает человеком, когда работа становится его жизнью, — это настроение не приходило. Юрий смутно догадывался, что идет каким-то неверным путем.
"Если ты пишешь научный труд, у тебя должна быть идея", — думал он. Он мог бы обратиться за помощью к профессору.
Но нет! Взял тему и справится сам. Во что бы то ни стало!
Однако пока дело шло плохо, и так как во всем была повинна Строгова, неприязнь к ней не убывала, а росла. Ее присутствие в читальне мешало Ускову сосредоточиться. Он заметил, что перед Строговой лежит книга, но она смотрит не столько в книгу, сколько на зеленый абажур.
"Интересно, какой это будет научный доклад и что она собирается высмотреть в абажуре?"
Юрочка злорадствовал. Хотя работа сегодня не спорилась, он досидел в читальне до закрытия и захлопнул объемистый том в ту самую минуту, когда Маша поднялась, чтобы уйти. Он догнал ее в вестибюле.
— Строгова! — сказал он официальным тоном. В деканате вывешен список отстающих. На первом месте ты, и только одна с нашего курса. Имей в виду…
Маша даже побледнела. Сейчас только она вспомнила о старославянском языке. У нее был такой расстроенный вид, что в ожесточенном сердце