Юность Маши Строговой стр. 57
полная сосредоточенной, упоительной работы ума, оборвалась на полном разбеге. В этот день, проснувшись поутру и выглянув, как из берлоги, из одеяла и подушек, Маша увидела на стекле затейливые ледяные узоры. На дворе мороз. Едва Маша проснулась, в комнату вошла мать. Ирина Федотовна так укутана была в халат, телогрейку, платки, что двигалась неловко и медленно. Маша с болью и страхом замечала на лице матери всё новые следы болезни, печали и старости.
Ирина Федотовна виновато сказала:
— У нас нечего есть.
— Не может быть! Ты что-нибудь путаешь, мама.
Тетя Поля, уезжая, оставила в доме много продуктов.
Они вместе отправились осматривать буфет и кухонные полки, поискали в чулане. Нигде никаких следов съедобного. Экономно, однако, они похозяйничали!
— Я не хочу есть, — храбро заявила Ирина Федотовна.
— И у меня тоже нет аппетита.
— Ну иди, занимайся, если можешь.
"Могу. Конечно, могу", — уверяла себя Маша, раскрывая тетрадь. Она подточила карандаш и задумалась.
Вчера фразы сложились в голове.
Романтизм?
Но если голодна и больна твоя мать, и вплотную к тебе придвинулись грозные будни, и сердце сжалось от страха в бедный комочек, а ты должна сказать: что такое романтизм?..
Маша писала:
"…Горький видел высокую и суровую правду жизни. Он умел домыслить к суровой правде желаемое и возможное. Неистребимая жажда практического изменения жизни — вот что такое горьковский романтизм".
Смеркалось, когда она положила затупившийся карандаш. Она чувствовала себя легкой, невесомой. Казалось: если встанешь на цыпочки, можно подняться и улететь.
Вдруг кольнула тревога. Что мама? Она заглянула в комнату к матери и поспешно прикрыла дверь. Невыносимо тяжелым показалось ей то, что она увидела: Ирина Федотовна стояла перед буфетом и в темноте что-то искала.
Маша схватила судки и побежала в студенческую столовую. Она перелила в одну миску порцию кислых щей, в другую сложила кашу и при этом так скребла ложкой тарелку, что едва не продавила. Не было никаких надежд, но все же она попросила подавальщицу:
— Нельзя ли взять завтрашний и послезавтрашний обеды? Я очень занята, — объяснила она, — я не могу ходить сюда каждый день.
— Нет, нельзя. Нельзя.
Маша принесла домой обед. Они съели его молча. Им уже не хотелось больше притворяться бодрыми.
Ирина Федотовна сразу заснула и так тихо дышала, что Маша несколько раз наклонялась послушать. Сердце ее разрывалось от жалости. Все же она ушла в кухню, поставила на газ чайник и перечитала исписанные за день листочки… Маскировочная штора отрезала кухню от мира. Жестокая метель свистит за окном.
Что стало бы с миром, если бы страна твоя, Маша Строгова, не удержала свои боевые позиции?
Она посидела, слушая свист и голоса метели, и лихорадочно схватила карандаш.
На следующий день Ирина Федотовна не поднялась. Пришел доктор.
— Упадок сердечной деятельности. Обычное явление среди людей ее возраста в наше время.
Однажды у подъезда остановился автомобиль. Санитары в белых халатах вынесли на носилках худенькую, с заострившимся носом, старую Машину мать.
Захлопнулась дверца. Автомобиль для перевозки больных, пронзительно свистнув, уехал.
Маша вернулась домой. Она долго стояла посреди комнаты. На диване подушка, на ней вмятый след головы. Дом опустел. Тишина. И Маша наедине со своим мужеством, голодом и