Юность Маши Строговой стр. 97
звукозаписью, а бранить будет после. Он завел пластинку.
Мария Кирилловна наклонилась над мембраной и услышала издалека тоненький голосок:
— Володька Горчаков дурак!
Она хотела выслушать все четыре пластинки с его записью, где он всячески ругал Володьку Горчакова. Она была удивлена и отчего-то расстроена.
Теперь Витя наверняка знал: не миновать ему единицы за поведение. Он опустил голову с тем замкнутым видом, за который мама называла его дичком. Пусть делают что хотят. Хоть выгоняют из школы!
— А это что? — спросила Мария Кирилловна, увидев на батарее зеленый бумажный колпак.
Витя объяснил.
— Ты из-за Горчакова не пришел сегодня в школу? — неожиданно спросила Мария Кирилловна.
Витя возмутился. Будет он прятаться от Володьки Горчакова! Он не пришел потому, что утром кашлял.
Она смотрела на него испытующим взглядом:
— Как жаль, Витя, что ты не любишь школу!
Наступила его очередь изумляться. Откуда Мария Кирилловна узнала? Он никому не говорил, даже маме.
Он пробормотал бессвязно:
— А я что… Я и не думал. Мама принесет вечером брюки, я завтра приду.
— Смотри же, приходи, — сказала Мария Кирилловна.
Витя так и не понял, поставят ему единицу или нет.
Глава 34
"…Люди, влюбленные друг в друга, в эту жизнь, начатую ради другой жизни — красивой, бодрой, честной…"
Так Маша записала в тетради, когда готовила свою последнюю курсовую работу. Совсем недавно и в то же время очень давно.
Вечером, после встречи с Витей Шмелевым, она открыла старенькую тетрадку (сколько дум связано с ней!) и вновь пережила былое воодушевление. Горький! Он многому научил ее в ту трудную ночь, когда за окном, вдоль обледенелых улиц, со свистом летела метель, в постели чуть слышно дышала мать и голова кружилась от голода.
Люди, влюбленные друг в друга и в жизнь!
Пусть скорее приходит завтрашний день, школа! Маша знала, что скажет ребятам.
Институтский портфельчик выглядел в это утро обычно, он не
стал толще оттого, что Маша положила в него лишнюю тетрадь.
Последним уроком у шестиклассников была история. Маше пришлось подождать один час. Не зная, куда девать себя на это время, она зашла в учительскую, где, как обычно, склонившись над столиком, все ящики которого запирались на ключ, Евгений Борисович ломал свою маленькую голову над расписанием, планами и всякого рода отчетами.
— Слушаю вас, — проговорил он, не видя, кто вошел.
Маша ответила: "Здравствуйте", а Борисов, который помнил все, что, согласно составленному им расписанию, следовало делать каждому учителю, сообщил:
— В вашем классе сегодня пионерский сбор.
— Да.
— О чем вы намерены провести беседу?
Не дожидаясь ответа, он сам изложил те вопросы, которые надобно Марии Кирилловне поставить перед классом: дисциплина, опрятность и благопристойное поведение на улицах. Так и сказал: "благопристойное поведение на улицах".
Все, что говорил или делал Евгений Борисович, было до такой степени правильно, что только чудовищная глупость отважилась бы вступать с ним в спор.
Маша поскорее оставила учительскую и, накинув пальто, постояла на крыльце, стараясь вернуть то высокое и вместе строгое чувство, с которым шла сегодня в школу.
Крупные хлопья снега летели с неба, падали на щеки и волосы, ложились на ветви деревьев, крыши домов.
Земля стала белой. Маша протянула