Юность в Железнодольске стр. 882
была бункерная эстакада, накрытая зданием шихтового двора. Оттуда доносился шершаво-звонкий грохот кокса и тянуло агломератным угаром. Домны высились наискосок от них. Затемно вырубались из синей тьмы только ближние домны, остальные смутно протушевывались. Когда над дальними печами ночь набухала отсветом плавки, и тогда они проступали плоско, невесомо.
Он собирался сказать, что какой-то колдовской силой захватывает картина цеха, но отец бодающим движением головы заставил его снова вскинуть глаза. По трепетанию воздуха он догадался, что за шихтовым двором, на коксохиме, полощется большое пламя и потому стекленеют жужжащие тросы, крутой лист наклонного моста, взлетающие и падающие по нему скиповые тележки и сильней чернеет недремное колесо шкива.
— Могучая красота! Копровому цеху не тягаться с доменным.
Зубы Камаева заблестели из темноты.
Близ шлаковой лётки, заткнутой стальным стопором, он приобнял сына.
— Все восхищаются лесом, лугами, реками... Правильно. Земля-матушка создала и создает красоту. Но, по-моему, есть красота куда выше: мы, люди, ее создатели.
— Пап, ты не прав. Человек творит красоту, но с природой ему не тягаться.
— Еще как прав. Знаешь, что для меня домна? Прошлым летом она плохо шла и меньше чугуна выдавала. Я извелся. Хожу вокруг: «Что с тобой, доченька?» Слюнтяйство? Ничего подобного. Все лето никто не мог понять, что с ней творится. И кто, ты думаешь, разгадал недуг?
— Ты.
— Точно. С моста пешеходного, где с тобой стояли, заметил, что она вроде бы отклонилась от первоначального положения. Я — к начальству. Уточнили геодезическую съемку. Да, покосилась. Из-за этого скоса барахлил засыпной аппарат. И шихта распределялась по сечению шахты не совсем равномерно. Вот в чем главная красота.
— Понимаешь, пап, мы хвастуны.
— Кто это «мы»?
— Человеки. Хвастуны бесстыдные. Творим, славословим себе, а не предусматриваем, какие последствия будут. Помнишь, подполковник, командир мой, брал меня в иркутскую командировку?
— В июне.
— Ага. В груди не болит?
— Отпустило.
— У подполковника сестра в Листвянке. Порт такой на Байкале. Неподалеку Ангара из Байкала выпадает. Пап, все деревни на Ангаре с незапамятных времен жили рыбным промыслом. А как Ангару под Иркутском подперли, постепенно рыбная экономика деревень сошла на нет. Деревни, пап, находились в колхозах. Хариуса стало мало, ленок почти исчез. Ловили рыбаки за день, пап, просто на удочку до ста двадцати килограммов.
— Сынок, ты говоришь про хозяйствование, я ж — про красоту.
— Я о том, что мы хвастуны. Мы преследуем промышленную целесообразность и красоту, а природную разрушаем. И вообще, мы туго думаем: десятки лет, сотни, тысячелетия проходят, прежде чем мы до чего-то додумаемся. Сколько лет сера душит наш город?
— Больше сорока.
— Я из армии вернулся... Меня поразило: бледнолицые у нас в городе люди. Румянец у большинства детей до школы тухнет. Видишь, чем оборачивается производство металла?
— Тут ты, Славка, прав. Польза для хозяйства оборачивается вредом. Разрушительная, выходит, польза для человека и для природы. Эх, чего-чего мы только не перевели ради чугуна да стали. Но ты, сынок, все ж погоди костить металлургов. Без железа мы бы не одолели Гитлера, не сделались бы великой индустриальной страной.
— Пап, справедливо.
— Нужда в железе, сынок, продолжает расти. Тут же обороноспособность терять нельзя.
— Выхода, значит, нет?
— Выход-то есть. Все надо в дело производить. Надо рядом с заводом строить сернокислотный завод, фабрики, которые бы обрабатывали
мрамор,