Библиотека

Юность в Железнодольске стр. 882

Размер шрифта
-
+
Тема

была бункерная эстакада, накрытая зданием шихтового двора. Оттуда доносился шершаво-звонкий грохот кокса и тянуло агломератным угаром. Домны высились наискосок от них. Затемно вырубались из синей тьмы только ближние домны, остальные смутно протушевывались. Когда над дальними печами ночь набухала отсветом плавки, и тогда они проступали плоско, невесомо.

Он собирался сказать, что какой-то колдовской силой захватывает картина цеха, но отец бодающим движением головы заставил его снова вскинуть глаза. По трепетанию воздуха он догадался, что за шихтовым двором, на коксохиме, полощется большое пламя и потому стекленеют жужжащие тросы, крутой лист наклонного моста, взлетающие и падающие по нему скиповые тележки и сильней чернеет недремное колесо шкива.

— Могучая красота! Копровому цеху не тягаться с доменным.

Зубы Камаева заблестели из темноты.

Близ шлаковой лётки, заткнутой стальным стопором, он приобнял сына.

— Все восхищаются лесом, лугами, реками... Правильно. Земля-матушка создала и создает красоту. Но, по-моему, есть красота куда выше: мы, люди, ее создатели.

— Пап, ты не прав. Человек творит красоту, но с природой ему не тягаться.

— Еще как прав. Знаешь, что для меня домна? Прошлым летом она плохо шла и меньше чугуна выдавала. Я извелся. Хожу вокруг: «Что с тобой, доченька?» Слюнтяйство? Ничего подобного. Все лето никто не мог понять, что с ней творится. И кто, ты думаешь, разгадал недуг?

— Ты.

— Точно. С моста пешеходного, где с тобой стояли, заметил, что она вроде бы отклонилась от первоначального положения. Я — к начальству. Уточнили геодезическую съемку. Да, покосилась. Из-за этого скоса барахлил засыпной аппарат. И шихта распределялась по сечению шахты не совсем равномерно. Вот в чем главная красота.

— Понимаешь, пап, мы хвастуны.

— Кто это «мы»?

— Человеки. Хвастуны бесстыдные. Творим, славословим себе, а не предусматриваем, какие последствия будут. Помнишь, подполковник, командир мой, брал меня в иркутскую командировку?

— В июне.

— Ага. В груди не болит?

— Отпустило.

— У подполковника сестра в Листвянке. Порт такой на Байкале. Неподалеку Ангара из Байкала выпадает. Пап, все деревни на Ангаре с незапамятных времен жили рыбным промыслом. А как Ангару под Иркутском подперли, постепенно рыбная экономика деревень сошла на нет. Деревни, пап, находились в колхозах. Хариуса стало мало, ленок почти исчез. Ловили рыбаки за день, пап, просто на удочку до ста двадцати килограммов.

— Сынок, ты говоришь про хозяйствование, я ж — про красоту.

— Я о том, что мы хвастуны. Мы преследуем промышленную целесообразность и красоту, а природную разрушаем. И вообще, мы туго думаем: десятки лет, сотни, тысячелетия проходят, прежде чем мы до чего-то додумаемся. Сколько лет сера душит наш город?

— Больше сорока.

— Я из армии вернулся... Меня поразило: бледнолицые у нас в городе люди. Румянец у большинства детей до школы тухнет. Видишь, чем оборачивается производство металла?

— Тут ты, Славка, прав. Польза для хозяйства оборачивается вредом. Разрушительная, выходит, польза для человека и для природы. Эх, чего-чего мы только не перевели ради чугуна да стали. Но ты, сынок, все ж погоди костить металлургов. Без железа мы бы не одолели Гитлера, не сделались бы великой индустриальной страной.

— Пап, справедливо.

— Нужда в железе, сынок, продолжает расти. Тут же обороноспособность терять нельзя.

— Выхода, значит, нет?

— Выход-то есть. Все надо в дело производить. Надо рядом с заводом строить сернокислотный завод, фабрики, которые бы обрабатывали

мрамор,

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.