Юрий Звенигородский стр. 101
В них брата государь не посвещал, но сказал, не отлагая данных обещаний, что сватовство его принято благосклонно. Венчание произойдет на Фоминой неделе. Брачная каша состоится в златоверхом тереме. Это было отлично, но вот суженой своей жених за эти дни не лицезрел. Пиры были мужские. Предбрачные переговоры велись с будущим тестем. Два одноименца подружились, будто пуд соли съели вместе. Дело слаживалось, хоть и впопыхах, но от души.
Сейчас начнутся уже не духовные, а мирские торжества. Осыпание хмелем, битье бокалов, топтание и собирание осколков, крики «Горько!», угощенье, затем — постель о тридцати снопах, кормление курицей… Вышитые заранее невестины полотенца в качестве даров митрополиту уже посланы. Осыпание деньгами на паперти уже случилось. О эта тягостная, непременная, томительная череда торжеств!
Анастасия тихо всхлипнула. Полагая, что ей неприятны те же мысли, Юрий успокоил:
— Не крушись, Настюша! Пережили молодость в разлуке, несколько часов докучной брачной каши как-нибудь переживем. Ложка дегтя в бочке меда!
Жена с плачем прервала:
— Чертиха Софья изловчилась влить мне целое ведро дегтя в бочку меда. Видел новобрачных, вышедших из церкви перед тем, как нам взойти?
— Ах, — спохватился Юрий, — эта свадьба! В один день с нашей.
У него из головы вон, что сегодня же венчались сын дядюшки Владимира Серпуховского Иван и Василиса, дочь Федора, сына Олега Рязанского, его, Юрьева, племянника по сестре Софьюшке. Вот совпадение! Но о чем тут горевать?
Однако прелесть-Настенька сказала не своим, суровым голосом:
— Свадьба не в Рязани, в доме отца невесты, как испокон водится, ибо туда болящему Владимиру Андреевичу не доехать. Да и не в Серпухове, в доме жениха, что против правил. Знаю, долго думали, рядились: где? Государь, брат твой, предложил: в Москве. Что ж, будто и разумно: пусть не там, не сям, а посредине. Кто б возразил? Москва большая. Есть тут свое пристанище у свата Федора Ольговича с женою Софьей — ее терем, подаренный еще отцом. И у другого свата, Владимира Андреича, тоже в Кремле свои хоромы.
— Там, видимо, и сварят кашу, — нетерпеливо решил Юрий.
— Как бы не так! ~ у молодой жены дрожал голос. — Злица Софья, дщерь Витовтова, вся до последней мозговой извилины в отца…
— При чем тут Софья? — князь ничего не понимал.
— Ты слушай, слушай, — впилась Анастасия в его руку. — С тех пор, как мерзопакостный Кейстутьев сын обманом захватил Смоленск в отсутствие моего батюшки, меня же увезли в Литву, я стала пленницей, рабыней его дочки, двоюродной сестрицы.
— Софья — твоя сестрица? — переспросил князь.
Анастасия задрожала уже не голосом, — всем телом:
— Не знаешь? Или позабыл? Первая жена Витовта — моя тетка Анна. Вот озорство судьбы! Сестрица Софья меня держала ниже сенной девки. Я, жертвуя возможностью свидания с тобой, выклянчила, чтобы великий князь Василий отослал меня подальше от своей жены, к отцу, в Рязань, где с матушкина молчаливого соизволенья родитель тщился сбыть меня какому-никакому жениху.
— Родитель твой — великий женолюбец, — заметил Юрий, вспомнив коломенскую встречу с тестевой подружкой.
— Опять-таки при попущеньи матушки, — вздохнула новобрачная. — Впрочем, отцу слова не скажи, — прибьет! А я была помехой. Страшусь помыслить, кому могла достаться. То одному из младших сыновей рязанского Олега (по возрастам не вышло!), то ничтожному царевичу ордынскому, забредшему в Рязань (тот, к