Юрий Звенигородский стр. 42
— его добрая, благородная воля.
По окончании торжества всех ждал пир. Владимир Храбрый крепко сжал локоть Юрия:
— Что, брат, едем ко мне гостить?
Княжич впервые услышал от дяди обращение «брат». Но не задумался: мало ли говорится — брат, друг, милый мой, — как угодно. Он попросил родительского соизволения не присутствовать при застолье, ибо еще не собрался в дорогу, и легко был отпущен.
Дядька Борис укладывал путевой короб княжича. Будто бы он раньше точно знал о поездке.
— Кто тебе сказал? — спросил Юрий.
И услышал усмешливое:
— Сам докумекал. Еще бы! Двуродные братья, Серпуховской и Московский, заключили меж собой докончание. Храбрый навсегда стал именовать великого князя отцом, Василия старшим братом, тебя равным, Андрея же с Петром — младшими. Притом всех вас назвал наследниками.
Юрию стало яснее ясного: не просто так, а с особым, великим смыслом прозвучало к нему дядино обращение «брат». Как к равному!
— Все-то ты, дядька, знаешь да ведаешь! — похвалил он Бориса.
Тот сказал, не превозносясь:
— Имеющий уши да слышит, очи да видит, память да помнит… А кстати! — И покрутил залихватский ус. — Сон твой нынешний означает вот что: кто тебе мечом нанес раны, пролил твою кровь, — знай! — тот человек — верный твой слуга и оберегатель. Доверяй ему, всегда будешь на щите!
Княжич, не придавая значения столь нескромному толкованию, все же спросил Бориса:
— Отчего так ревностно услужаешь мне?
Тот ответил:
— Я — боярин звенигородский. Звенигород же со времен Калиты всегда дается в удел второму по старшинству наследнику. К нему же чаще всего присовокупляется мой родимый Галич. Стало быть, волею судеб ты — мой господин, будущий князь звенигородский и галицкий!
9Юрий и боярин Семен Морозов, назначенный государем ему в спутники, возвращались верхами с гостин у Владимира Храброго. Охрана с коробами несколько поотстала. Учитель и ученик тоже не понукали коней, ехали, беседуя, ибо солнечный теплый день располагал к приятной неспешности. Москва уже давала знать о своей близости высокими колокольнями, блестящими маковками церквей. Вот и подградье с глухими тынами, застоявшейся грязью после недавних дождей.
— Чтой-то дым над каменным городом? — пригляделся княжич.
— Рухлядь жгут, — беспечно молвил боярин.
Старую рухлядь велено было жечь, дабы не плодить свалки на посаде. Еще какой-нибудь час и путники будут дома, как раз придет время для дневной трапезы. Княжич попридержал коня, дабы успеть закончить любопытную для него беседу. Речь шла все о том же дяде Владимире Серпуховском, их недавнем потчевателе. Отчего он так легко согласился с новым порядком престолонаследия, предложенным государем? В гостях об этом Юрий не заговаривал по стеснительности. Теперь же Морозов объяснил: Владимир Храбрый слишком умен. Понимает: никто из бояр московских не поддержит его. Государь Дмитрий Иванович ввел за правило награждать своих служебников вотчинами, то есть богатыми селами в потомственное держание, боярщинами в виде больших земельных наделов. Нет сомнений, что одаренные всегда и во всем поддержат дарителя. Какая уж тут дединность, отчинность?
Всадников нагнали крытые погребальные дроги, за коими следовали двое летних саней, одни с родичами, другие с плакальщицами. Юрий встрепенулся:
— Кто умер?
Морозов поравнялся с санями, затем вернулся.
— Мария Кейстутьевна, в иночестве Марфа.
— Жена Ивана Михайловича Тверского? — вскинул брови княжич. — Что она делала на Москве?
Морозов вновь нагнал погребающих. Воротясь,