Юрий Звенигородский стр. 44
Кирилл! — бросился к нему Вельяминов.
Инок кивнул и молча пошел от пожара. Княжич, как бы подхваченный неведомой силой, устремился за ним. Не соображая, что и зачем делает, стал просить:
— Хочу встретиться с тобой, преподобный! Как? Где мы встретимся?
Кирилл, — чего нельзя было ожидать, — задержался, оборотил бесстрастное лицо:
— Мы не встретимся, князь Юрий. Но, когда Богу будет угодно, мы свяжемся.
Сказал просто, как добрый старый знакомый, и пошел дальше своей дорогой.
Юрий, возвратясь на пожар, не видел огня, — только дым. Дворский говорил Тимофею Васильевичу:
— Афанасьевскую церковь придется отстраивать заново. Твои же хоромы, господин, почти целы: крыльцо починить да стену поправить.
Вельяминов, кряхтя, припомнил:
— Лет пятнадцать назад вот так же у ворот занялось. Едва уняли через десять часов. Одних церквей каменных опалилось одиннадцать да дюжина деревянных сгорели в пепел.
Морозов потянул княжича к златоверхому терему. Коней пришлось вести в поводу из-за сильного многолюдства.
Дошли внутренней улицей до Фроловских ворот, а многолюдство не прекращалось. По лицам можно было понять: это не связано с недавним пожаром. Люди смотрели весело, стремились в противоположную сторону. Семен Федорович проталкивался впереди. Не доходя Спасской улицы, княжич поравнялся с ним и услышал:
— В нынешнем дне менее часов, чем событий. О пожаре позабудь. Сейчас Москва встречает наследного князя Василия Дмитриевича!
Юрий вспомнил:
— Братцу время вот-вот прибыть. Стало быть, он…
Боярин весело подхватил:
— Прибыл!
Спасская улица — сплошное столпотворение. Пропыленные продолжительным путем кмети на татарских запаленных конях, взмахивая нагайками, оттесняли народ:
— Осади, ос-с-сади с пути!
Людской натиск отделил Юрия от Морозова. Едва удалось сесть на конь. С седла увидел приближающиеся хоругви, услышал пение, возгласы духовенства. Далее развевался черный с изображением Спасителя стяг — знамя великокняжеское! За ним — пламенно-красные еловцы на шлемах московских воинов. Через дальние места пронесены они, через полуденные, невообразимые страны. Княжич сообразил: большая часть войска уже отпущена по домам. Это московский полк, личная дружина Василия. Вот он, на белом аргамаке, в золотом плаще.
Юрий конской грудью раздвинул заслоняющие путь спины и оказался рядом с братом.
— Василий!..
С детства знакомый лик едва можно было узнать. Борода не отцовская, смоляная, а — пшеничная. Кудри из-под шлема — тоже. Плечи узки. Во взоре запавших глаз — матунькины задорные искорки.
— Гюргий? Как же ты здесь? Ну вылитый татунька!
— А ты… — подыскивал слова Юрий. Он был искренне рад видеть старшего брата здоровым и невредимым. — Ты… как архистратиг Михаил!
Василий дотянулся до его руки:
— Горазд, Гюргий, на высокие речи! Скажи лучше, до конца ли преодолел свой недуг?
— Телом давно здоров, — похвалился княжич. — Только душой недужил, сокрушаясь о твоих испытаниях. Как там, вдали, деспот наш Тохтамыш живет-может?
Ответом был не по-юношески густой, взрослый смех:
— Еще живет, но уже не может. Теперь на Востоке зреет другая туча — Темир-Аксак! О нем надо повествовать обстоятельно. Вот вечор соберемся, сядем все вокруг татуньки…
Оба остановились на Великокняжеской площади. Юрий залюбовался: дружина замерла, сверкая оружием, воеводы окружили Василия, на высоком крыльце — бояре и великая княгиня, жаждущая облобызать сына, — самого государя великого князя не разглядел, — а вокруг на плечах друг у друга, на кровлях домов — тьма народу.
Княжич-наследник привстал в седле, прощался с боевыми товарищами:
— Братья мои, московские