Юрий Звенигородский стр. 75
разгаре. Софья — по одну сторону от венценосца-супруга, мать, Евдокия Дмитриевна, — по другую. Сын загляделся после долгой разлуки на матуньку: все также хороша, добра телом, улыбчива, наряжена в дорогие одежды. Василий обрадовался брату. Спросил:
— Здоров ли прибыл?
Юрий громче, чем хотелось, ответствовал:
— Здорово ли празднуешь, казнив без суда семьдесят новоторжцев?
Воцарилась тяжелая тишина. Прозвучал голос Ивана Кошкина:
— Без ума сказано, без приличности.
Ему вторил Иван Всеволож:
— Подведи совесть под силу обстоятельств, князь Юрий.
Юрий обратился к боярину-умнику, полный гнева. Однако не удалось возразить, не вдруг явилось нужное слово. Тем временем матунька поднялась, взяла под руку:
— Выйдем, Георгий. Не оскверним стола ссорой.
Шум пиршества возобновился, как дождь в ненастье. Мать с сыном скрылись за дверью. Евдокия, идучи по переходу, сказала:
— Просила и я, чтобы государь сменил гнев на милость. Тщетно! Я уж взрослым сыновьям не указчица. Невестку Александру, жену брата Семена, еле-еле извлекла из оков. Дедушку своего, Бориса Нижегородского, вы с Василием доконали. Ты и семью его послал в тесноту. Родным — казнитель, чужим — заступник. Не так ли?
Ошеломленный Юрий застыл на месте. Великая княгиня смерила его жалостным взором с головы до ног, молча перекрестила и, поражая величием, красивая и прямая, удалилась на женскую половину.
6Тоскливая ненастная осень в тереме: оконца серы, углы темны. Светиль освещает лишь стол с кружкой взвара да край ловки, на которой сидит Борис Галицкий. Сам князь — в глубоком кресле, подлокотники резаны в виде голов змеиных. Печи еще не топятся. Знобко. Горячий малиновый взвар изнутри теплит. Завтра Покров — время свадеб.
— Что, — спросил Галицкий, — ответил на сватовство государь Василий Дмитрич перебежчику тверскому Ивану Холмскому?
Юрий поднял брови, дивясь: будто всеведущий на сей раз не ведает! Иван Всеволодич Холмский поссорился со своим дядей, великим князем Михаилом Тверским. Богатырь Михаил, имея шестьдесят шесть лет от роду, бодрствует духом и телом еще настолько, что не дает покоя подколенникам-родичам. Племянник не выдержал и отъехал в Москву, где был отменно ласково принят Василием. Тут же получил в кормленье Торжок, в пику не столь новгородцам, сколь дяде, привыкшему считать этот город почти своим. Более того. Перебежчик посватался к сестре великого князя Московского семнадцатилетней Анастасии Дмитриевне и…
— Знаешь ведь, что отвечено, — заметил Галицкому Юрий, но все же сказал: — Как отвечают, соглашаясь на свадьбу? «Хлеб-соль берем, а вас пировать зовем».
Боярин кивнул:
— То-то в тереме великокняжеском нынче дым коромыслом. Завтра понесут к столам лебедей, журавлей, цапель, уток. Повара будут жарить на вертеле грудинку баранью с пряностями, вырезку говяжью, достанут из погребицы заливную зайчатину, печень просветленную…
Юрий перебил:
— Печень… из погребицы?
— Виноват, — понравился Борис, — печень возьмут свежую, подадут слегка с кровью. А еще вяленую свинину, сельдь на пару, тавранчук стерляжий, заливное из белорыбицы, осетрину свежепросоленную, поросят нежирных…
— Ты, случаем, не голоден? — осведомился князь иронически.
Боярин широко улыбнулся:
— Просто представил, как твоя милость будет пить меды, — светлый, паточный, боярский, ягодный и запивать медвяным квасом.
Князь произнес с досадой:
— Отлично тебе известно: я не пиюха.
— Квас же, говорю, — повторил Борис. — И морс. А вообще я хотел выяснить: что больше тебе по нраву, мазуни в горшке или редька по-цареградски?
— И не сластена, — совсем раздражился Юрий,