Юрий Звенигородский стр. 93
сверху — стрелы черным ливнем, — щита не хватит целиком укрыться…
Не успел Бренок поднять свой щит. Упал!
Вот уж коломенцы и отходят. Одни несут своего сотника, другие их прикрывают.
Почти безжизненное тело положили на примятой траве. Юрий подъехал, спешился, нагнулся. Отчаянный ослушник не открыл очей. Подвели под руки старичка-лекаря, что оказался ближе. Раздели умирающего. Лекарь с важностью определил:
— Рана стрелою, сквозь броню, под сердце.
Юрий опять склонился чуть ли не к устам Бренка. Тот прошептал, не размыкая глаз:
— Государь, Василий Дмитрич, я испол…
И вытянулся.
Даже не знавшему покойного Юрию стало бесконечно жаль шального братнего любимца.
На гребнях стен торжествовали осажденные.
Бывалый воевода Красный-Снабдя направляюще взмахнул рукой. Вперед пошли люди с огнем и топорами, за ними — стрелки и копейщики. Одни подсекали тын, другие зажигали оплоты. Однако сильный ветер дул им в лицо. Поджигатели замешкались. Шуба с несколькими охранниками, закрывшими его щитами, устремился ко рву. Во всю мощь горла заорал:
— Заходите с другой стороны! Зажигайте город по ветру!
Ветер резко усилился, пока перемещались огневщики.
Тщетно было противодействие осажденных. Пожар в конце концов зародился, принялся расти. Зрелище развернулось ужасное: пылали целые улицы, огонь, поощряемый бурей, разливался быстрой рекой. Ополоумевшие жители стали выбегать из города. Началась сеча.
Перед Юрием положили тела Мамяка, Шахима и Мартула.
— Где их князь? — спросил он.
— Бежал, — беззлобно, как будто радуясь за счастливого беглеца, сказал Миша Кошкин. — Послали вдогон, да нашим коням арабских не догнать.
Вскоре из горящего Города прибыл Шуба. Взялся рассказывать, как булгары, не прося пощады, убивали жен, детей, самих себя или сгорали в пламени вместе с нашими нетерпеливцами, алчущими добычи. Юрий слушал вполуха. Не двигался, словно чего-то ждал. Подскакал Федор Голтяй-Кошкин:
— Княже, можно въезжать в ворота. От Больших Булгар — только кучи пепла. Пожар улегся. Дым еще кое-где…
Юрий не дослушал:
— Не еду. Движемся далее. На Казань!
Предстояло еще девяносто верст степного пути. Князь видел толпы пленных, в основном жен и детей. Не взятые в плен старики стояли горстками на противоположном берегу Малой Цивили и затуманенными, невыразительными глазами провожали радостных победителей. Над уходящим войском плыли звуки труб, бубнов, свирелей.
Юрия сопровождал Иван Всеволож. В свободной от поводьев руке держал калиту.
— Несметные богатства, Юрий Дмитрич, взяты нами в Больших Булгарах. Будет чем блеснуть перед государем. Разные ханские монеты в этом мешке. На многих изображены орлы, павлины, лебеди, тигры, львы, всадники, человеческие головы. На некоторых выбиты слова: «Алкаб Саин Хан хеледе аллагу муккугу». Это значит: «Алкаб Саин Хан, коего царствование да продлит Божья милость». Ведомо ли тебе, что Саин Ханом называли Батыя?
— Бог не слишком-то продлил его царствование, — заметил Юрий.
— Всему есть конец на Земле, — согласился Всеволож. И продолжил: — Вот монеты с изречениями из Алкорана. Восемь или девять денег весят около золотника. Ну, более или менее.
Юрий извлек из своей запазушной мошны серебряную монету с изображением птицы и со словами: «Великий князь Дмит.» вздохнул и спрятал: отцовская!
— Да, — закрыл калиту Всеволож, — только что я получил известие. С ним-то и подъехал к тебе.
— Как получаешь? — спросил Юрий, зная, что все вестоноши-гонцы объявляются прежде всего перед ним самим.
— В Большие Булгары весть пришла нынче ночью, — сказал боярин. — Может