Юта стр. 2
стриженому малышу в трусиках никак не удавалось взобраться на высокую скамейку. Попытки закинуть босую ногу на доску кончались тем, что малыш всякий раз оказывался под скамейкой. За всем этим долго наблюдал с забора длинноногий парнишка. Наконец он спрыгнул с забора, подсадил малыша на скамейку и, став рядом с ним, недовольно сказал:
- Я тебе говорил - сиди дома!
Малыш промолчал и ухватился за его штанину:
- Они с войны?
Длинноногий парнишка посмотрел на него сверху вниз:
- Не с войны, а оттуда, где наша мама окопы роет, понял?
- А это далеко?
- Далеко.
- А они маму видели?
- Отстань! Смотри!
Но малыш не унимался:
- А зачем окопы?
- Чтобы фашисты не прошли, понял?
- Угу… А зачем они ходят?
Длинноногому парнишке, видимо, надоело отвечать:
- Тебе уши хотят надрать, чтоб нос не совал куда не надо, понял?
Малыш наморщил лоб, насупился и умолк…
Девчонки опоздали. Они влетели на стадион и загалдели. Мальчишки зацыкали на них. Длинноногий парнишка требовательно спросил: «А вам что здесь надо?» - будто сам он и все мальчишки прибежали сюда по какому-то очень важному делу.
Длинноногий обвёл девчонок насмешливым взглядом, съехидничал:
- Из-за таких красавиц цыганята в Шелонь попрыгают.
- Они-то попрыгают, - звонко ответила девочка в коротком ярком платье, сузив удивительно синие глаза, - а вот
прыгни-ка ты! Не выйдет! Слаб в коленках! От берега на три метра боишься отплыть. - Она шагнула к смущённому парнишке и смерила его взглядом. - И вырастет же такая… фабричная труба!
Девчонки прыснули со смеху, а длинноногий, покраснев до ушей и не найдя что ответить, пробормотал:
- Тоже мне… - И примирительно заговорил: - Сейчас идти в табор нельзя. У них там знаешь сколько дел? Надо подождать…
Через полчаса ватага ребятишек отправилась к цыганам.
Солнце совсем скрылось. Шелонь влила в душный воздух немного прохлады. Под прибрежные кусты и в лощинки вползли синеватые тени; лес вдали тоже подёрнулся синеватой дымкой и слился в сплошную массу, только вершины высоких елей выделялись остроконечными шпилями.
Цыгане не стали раскидывать шатры. Не разожгли они и костра. Не пели, не танцевали, как бывало раньше. Бородатые мужчины сидели прямо на траве и, посасывая изогнутые трубки, о чём-то тихо говорили. Женщины сновали между кибитками. На самом берегу спорили цыганята, кричали, размахивали руками. Тут же, на маленьком цветастом половичке, сидела высохшая старуха, закутанная в чёрную шаль. Откинувшись назад и упёршись руками в землю, старуха смотрела, как на небе вспыхивают одна за другой звёзды, и молчала. Увидев, что в таборе праздником и не пахнет, гости из посёлка растерянно остановились. Кое-кто даже повернул обратно. Гостей, как видно, заметили цыганята; они вдруг примолкли. Несколько мгновений стояли друг против друга маленькие гости и маленькие хозяева: одни - уставясь глазами в землю, другие - с любопытством рассматривая пришедших.
Внезапно наступившая тишина привлекла внимание старухи: она обернулась и, наклонившись вперёд, костлявой рукой пригласила поселковых ребятишек:
- Идите, идите сюда, дети мои.
Робко, не все сразу, подходили они, а старуха всё смотрела на них, вытянув острый морщинистый подбородок и улыбаясь беззубым ртом. Наконец она опять запрокинула голову, устремив взгляд в небо.
Где-то резко звякнуло ведро. Смачно фыркнул конь, и тотчас же из куста с шумом выпорхнула потревоженная птица.