Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию стр. 145
выносить суждение обо мне.
Знаю, что вы разбраните меня, но не могу поступить иначе, потому что спокойная совесть ― мое первое правило, а она никогда не успокоилась бы, возьмись я за то, что выше моих сил.
Вот, мой дорогой друг, остается заверить вас: там, где я окажусь, счастливый или несчастный, на коньке или в нищете, одним из моих самых больших утешений будет ваша дружба ко мне, и, поверьте, моя дружба к вам кончится только с моей жизнью.
Прощайте, мой дорогой и истинный друг; в ожидании одно лишь смогло бы прибавить мне счастья, это ― увидеть вас.
Моя жена передает вам тысячу пожеланий; все ее мысли созвучны моим.
10 мая 1796 года
Это письмо написал, как он сам отзывается о себе, отнюдь не гений, но человек с честным сердцем, напитанный, главным образом, философскими идеями XVIII века. А особенность той эпохи состояла в том, что философы были честолюбивы, как императоры, императоры же были скромны, не скажу, как философы, но в такой степени, в какой хотелось бы видеть скромными философов. Если Александру и, правда, удалось вложить свое сердце в грудь князя Кочубея, благодаря письму, что вы только что пробежали глазами, дорогие читатели, то вы должны понять, чего ему стоило продолжить дорогу отца, убитого над ним, этажом выше, отца, крики которого он услышал каким-то образом, и даже агонию, до последнего содрогания, хотя их разделяло перекрытие между этажами. Тем не менее, потом он оставался на троне. Было ли это самопожертвованием во имя народа? Были ли это такие чары власти, что, когда поднесли кубок к губам, нужно было его опустошить, несмотря на горечь по кромке и осадок на дне?
Мы увидели в письме царевича, что в 19 лет он говорил о своей жене и тяге к семейному уединению, разделяемой ею. Оно было бы для бедной императрицы большим счастьем, так как едва брачная корона на ее голове потускнела, она обратилась в корону с шипами. В возрасте еще молодой женщины она уже выглядела старой супругой, тогда как император, напротив, долго оставался пригожим и всегда неверным.
И потом, как все чувственные люди, Александр по сути был добрым и испытывал глубокое отвращение к тому, чтобы карать. Мы видели, как Пушкин нанес самое тяжкое оскорбление, какое можно разом нанести и величию трона, и чувству сыновней любви, ― бросил к ногам Александра оду на его воцарение, «Оду вольности», и в наказание был выслан из Санкт-Петербурга и водворен на жительство к отцу.
Правда, Александру оставалось заставить всю эту молодежь извинить его за восшествие на трон, несмотря на позицию, изложенную в письме, написанном князю Кочубею. Позднее увидим, к каким ужасным последствиям привело письмо, которое вышло из-под пера молодого философа. А пока проследим Александра не по политической ― на то есть история, чтобы занести в протокол, чем ему была обязана Франция в 1814 году ― но по его личной жизни. Точное представление, каков он был человек, дадут несколько анекдотов. Труднее дать такое же точное представление о нем, как об императоре.
Наполеон называл его самым прекрасным и самым тонким из греков.
В Александре вмещалось столько же простоты, сколько в его отце Павле ― гордыни; часто он прогуливался пешком и вместо того, чтобы требовать от женщин высаживаться из экипажа и делать реверанс на улице, позволял лишь оказывать себе знаки уважения едва ли не как простому генералу. Однажды, когда он совершал одну из своих пеших прогулок, увидев, что собирается дождь, он берет дрожки на площади и велит отвезти его к императорскому дворцу. Подъехав к дворцовым воротам, роется в кармане и обнаруживает, что без денег.
― Подожди, ― говорит он извозчику, соскакивая с дрожек, ― сейчас пришлю тебе плату за проезд.
― Ах, хорош! ― откликается извозчик. ― Еще один!
― Вот как! Еще один?
― Да, мне остается считать только так.
― Как это?
― Ох, я отлично знаю, что говорю.
― А что ты говоришь? Давай разберемся!
― Я говорю, что сколько человек я ни подвезу к богатому дому, которые сходят, мне не заплатив, столько раз я прощаюсь с заработанными 20-ю копейками.
― Вот как! Даже подвозя к дворцу императора?
― Главным образом, здесь это и повторяется; у больших господ очень слабая память.
― Тебе надлежало жаловаться, ― говорит император, которого позабавил разговор, ― и настаивать на аресте жуликов.
― Арестовать воров?.. Ах! Это просто, когда жулик ― один из нас; как нас хватать, известно (и