Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию стр. 655
еще он раздобыл рыболовные сети, посевное зерно и, наконец, большое количество мяса и соленой рыбы ― для себя и семьи. Что осталось от 500 рублей, он раздал беднякам.
Когда наступил день отъезда из Тобольска, его с тремя детьми посадили в открытую повозку, которую тащили то лошадь, то собаки. Вместо привычного облачения, какое было позволено им в Раненбурге, он с детьми носил теперь крестьянскую одежду. Она состояла из тулупов и бараньих шапок, а под тулупами ― из кафтанов и нижнего белья. Переезд длился пять месяцев, зимой, по морозу в 30-35 градусов.
Как-то, во время одного из трех ежедневных привалов, офицер, который возвращался с Камчатки, ненароком вошел в ту же лачугу, где отдыхал Меншиков; три года назад, то есть еще в правление Петра I, этот офицер был послан к капитану-датчанину Берингу с депешами относительно порученных ему открытий в Амурском море и Северного полюса. Офицер был адъютантом князя Меншикова и совершенно ничего не слыхал об опале своего военачальника. Меншиков его узнал и назвал по имени. Удивленный, адъютант обернулся.
― Откуда тебе известно мое имя, почтенный? ― спросил офицер.
― Как же! Ты не узнал меня? ― спросил ссыльный.
― Нет, кто ты?
― Ты не узнал Александра?
― Какого Александра?
― Александра Меншикова.
― А где он?
― Перед тобой.
― Милейший, ты спятил, ― сказал он.
Меншиков подвел его к окошку, через которое в комнату попадал дневной свет и встал туда, где посветлей.
― Смотри на меня, ― сказал он, ― и припомни лицо твоего прежнего генерала.
― Ох, князь! ― вырвалось у молодого человека. ― Какой катастрофе обязана ваша светлость тому жалкому положению, в каком я ее нахожу?
Меншиков грустно улыбнулся.
― Не надо титулов князя и светлости, ― сказал он. ― Рожденный крестьянином, я снова стал крестьянином; бог меня поднял, бог меня низверг: его воля свершилась.
Офицер не мог поверить тому, что видел и слышал и озирался по сторонам. Так он заметил молодого крестьянина занятого в углу починкой рваных сапог с помощью тряпки и веревочек. Подошел к нему и, показав пальцем на Меншикова, тихо:
― Знаете вы этого человека? ― спросил он.
― Да, ― ответил тот, к кому он обратился. ― Это Александр Меншиков, мой отец. Ты тоже, по-видимому, хочешь отречься от нас, попавших в опалу.
― Мне кажется, однако, ― добавил он с горечью, ― ты довольно долго ел наш хлеб, чтобы нас забыть.
― Молчи, молодой человек! ― строго оборвал сына отец. Затем, снова повернувшись к офицеру:
― Брат, ― сказал он, ― прости несчастному ребенку мрачное настроение. Сей юноша действительно мой сын; когда он был совсем маленьким, ты очень часто позволял ему скакать на твоих коленях.
― А теперь смотри: вот мои дочери, ― прибавил он, показывая на двух крестьянок, лежащих на полу и макающих хлеб в деревянную миску, полную молока.
Еще он добавил с грустной улыбкой:
― Старшая имеет честь быть помолвленной с царем Петром II. И он рассказал все, что произошло в России, с тех пор как офицер ее оставил, то есть ― за последние три года. Потом, показав офицеру на детей, которые во время его рассказа уснули на полу:
― Вот, ― сказал он печально, ― единственная причина моей муки, единственный источник моих горестей. Я был богат, я снова стал беден и не сожалею о потерянном богатстве; я был могущественным, я вновь стал ничтожеством и не сожалею об утраченной власти. Бедность нисколько меня не страшит, и мне ничего не жаль, даже свободы. Моя нынешняя нищета даже хуже того, есть искупление моих ошибок в прошлом. Но мои дети, которых я потянул за собой, эти невинные создания, которые спят вон там, какое преступление совершили они? Боже мой, почему на них распространена моя опала? И в глубине души я надеюсь, что, как всегда, беспристрастный бог позволит моим детям увидеть родину, и они вернутся, озаренные жизненным опытом и умением довольствоваться своим положением, каким жалким не сделало бы его небо.
― А теперь, ― продолжал он, ― мы должны расстаться, чтобы, несомненно, никогда больше не увидеться; ты возвращаешься к императору и будешь им принят; расскажи ему, как ты меня нашел, и заверь его, что я не кляну его суровый царский суд, и добавь, что сегодня я наслаждаюсь свободой духа и покоем совести, о чем не мог и мечтать во время своего процветания.
Офицер еще сомневался, но солдаты эскорта