Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию стр. 70
Екатериной и ее восшествие к престолу. В это время царица Евдокия была не настолько омонашена, чтобы она не могла внушить желание ее видеть, не так строго заключена в монастырь, чтобы к ней не могли проникнуть. Один провинциальный дворянин из Ростова, Глебов, увидел ее, влюбился и с помощью своего брата, который, будучи архиепископом, приходил в монастырь, пробрался к ней, отвергнутой царем Петром. Любовная интрига вскоре перерастает в интригу политическую. Речь пошла о смещении, убийстве Петра и о том, чтобы вместо него на трон посадить царевича Алексея.
Заговор был раскрыт. Царицу, сеченную розгами, заключили в Шлиссельбургскую крепость. Глебов был посажен на кол посреди эшафота, четыре угла которого предназначались для архиепископа, помогавшего в сердечных делах Евдокии, Абрахама Лопухина ― его брата и других бояр, колесованных и обезглавленных!
― Когда огонь встречает солому, ― сказал царь, ― он ее пожирает; но когда он встречает железо, угасает.
Затем, вечером, узнав, что Глебов после двенадцати часов этой жуткой казни еще не умер, он садится на дрожки и велит везти прямо к эшафоту. Подъехав, слезает с дрожек, делает несколько шагов к казненному, у которого мука не смогла вырвать ни слова признания, и увещевает в момент, когда ему представать перед богом, сказать правду.
― Подойди, ― говорит ему Глебов, ― и я все скажу, но тебе одному.
Петр подходит поближе, и Глебов плюет ему в лицо.
― Безумец! ― говорит он. ― Ты думаешь, что, не сказав ничего, когда ты обещал мне жизнь в обмен на мои признания, я буду настолько глуп, чтобы разговориться теперь, когда, несмотря на твое всемогущество, ты больше не можешь спасти мою жизнь?
И царь отступает, побежденный и взбешенный до предела.
Остается его сын Алексей, вечный заговорщик и сообщник своей матери; его сын, кого уже давно он не рассматривает как своего наследника, раз с берегов Прута, решив, не даться врагам, он написал в сенат: «После меня, отдайте трон самому достойному».
Он отдает сына под трибунал, который 6 июля 1718 года осуждает его на смерть. А 7-гo возмущается население, раздаются крики в защиту царевича, к царю является депутация, смиренно умоляя Петра помиловать его же сына.
― Хорошо, пусть будет так, ― говорит Петр, ― я его милую; пусть сейчас же сообщат арестованному добрую весть.
Это спешат исполнить, но он тем временем велит позвать своего врача.
― Доктор, ― говорит он, ― вы знаете, какой царевич нервный; эта милость, которой он не ждет, может вызвать у него фатальный всплеск эмоций. Пойдите в тюрьму и пустите ему обильно кровь.
Затем, когда врач был готов закрыть за собой дверь:
― Из четырех конечностей, ― добавляет Петр голосом, в котором сквозит такая его ненависть к несчастному царевичу, что родительские указания оборачиваются кощунственной и святотатственной борьбой.
Через два часа царевич был мертв! И, следовательно, сын или чужой, но должен был пасть всякий, кто посмел противостоять тому человеку ― супермену по росту и страстям. Природа лепит громадных и тяжеловесных колоссов, пренебрегая мелочами; мелочевка ― для низших существ, на которых она меньше всего расходует сил и которым разрешает рождаться в спокойное время, в безмятежные дни. Но нужно ли требовать вселенской справедливости от человека, кого террор и отрава обратили в эпилептика, кто четырежды был внезапно разбужен бунтом, и кто, нагишом вскакивая с постели, трижды схватывался с ночным убийцей и трижды его одолевал? Разве святого терпения нужно требовать от вдохновенного плотника, кто после того, как вытесал топором колоссальную империю, после того, как отдал своим царствам пот и кровь, счастье и жизнь, видит своего сына мрачно приближающимся к его творению с факелом в руке? Или сын должен жить, а творение пасть; или сын должен пасть, а творение жить.
Выжило творение. Русская империя, сошедшая еще неоформленной с рук Петра Великого, сегодня занимает треть земного шара и славит своего основателя на 30 различных языках, а Алексей спит в немой могиле шести футов в длину, затерянной в углу церкви святых Петра и Павла! Но, будьте покойны, бог беспощаден к гениальным людям. Это сердце, что остается твердым как сердце Брута при смерти сына, разобьется о неверность жены.
Однажды ему донесли, что та, которую он вытащил из рабства, чтобы сделать ее своей госпожой, своей женой и царицей, что Екатерина, ливонская крестьянка, коронованная и святая для него, восседающая на троне, облитом кровью стольких страшных казней, которая должна была бы трепетать, по меньшей мере, если не любит, имеет любовником его фаворита, брата