Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию стр. 83
Обвинят нас в приверженности к королям или нет, но я нахожу, что историк ― и тот же романист как подлинный народный историк ― не имеет права быть несправедливым к королям по той одной-единственной причине, что они ― короли. Конечно, преступление ― всегда преступление, и история его регистрирует как таковое; но так же, как на суде присяжных ― трибунале для простых людей, на суде потомков ― трибунале для королей нужно учитывать смягчающие обстоятельства. Вы не поставите в один ряд Вильгельма Телля, убивающего Гесслера во имя освобождения Швейцарии, и кюре Maingrat ― Менгра, рубящего на куски свою служанку, чтобы скрыть ее беременность.
Вернемся в парк графа.
Почти 50 арпанов, такой парк находится в распоряжении графа и его семьи, а в конечном счете ― еще и публики, по воскресеньям.
Трижды в неделю, к удовольствию гуляющих, в этом парке звучит музыка. В воскресенье выступают музыканты одного из полков столичного гарнизона; они устраиваются перед замком, в 30 шагах от входных ступеней, в самом начале главной, липовой аллеи, о которой я вам говорил; липовая аллея вся в цвету, как у нас в мае, хотя мы здесь находимся в конце июня, и гудит от медоносов.
По воскресеньям музыка собирает вокруг замка три тысячи человек. Ни ребенок ― тут же мимоходом заметим, что посильно одетые в национальный русский костюм, куда входят шапочка с павлиньим пером, красная или желтая шелковая рубашка, широкие штаны в полоску, заправленные в сапожки с красными отворотами, дети, скажем сразу, милы ― не топчет клумбы, ни женщина, о которых хотелось бы сказать то же, что и о детях: не срывает цветка. В пестрой толпе прогуливаются кормилицы в старинных русских нарядах: чепчик и платье златотканого сукна в крупных цветах. Каждая семья, даже купеческая ― мы говорим о богатых купеческих семьях ― старается нарядить кормилицу. Некоторые наряды обходятся в тысячу, 15 сотен, две тысячи франков.
Что примечательно, особенно для нас, как и других ― словоохотливых по натуре французов, так это молчание тех, кто гуляет и слушает музыку. Они даже не привидения. Те беглецы из иного мира, как вы знаете, в общем-то, много шумят, гремят цепями, стонут, двигают мебель. Некоторые из их числа разговаривают и даже устраивают довольно долгие разговоры, свидетель тому ― тень отца Гамлета. Но русские, русские ― более, чем привидения: призраки; с серьезным видом идут они рядом друг с другом или друг за другом и идут ни грустные, ни радостные, не позволяя себе ни слова, ни жеста. И дети их не смеются; правда, они и плачут не чаще других. В результате, аллеи становятся похожими на улицы некрополя в день поминовения мертвых, а публичные сады ― на Елисейские поля в греческом исполнении.
Есть в Санкт-Петербурге один пассаж с выходами на Невский проспект и Итальянскую улицу. Со стороны проспекта устроено кафе, куда заходят французы и где происходят встречи. С этого конца пассаж живет, говорит, суетится. Но, по мере того, как идешь от кафе к Итальянской улице, оказываешься, будто бы в склепе, и мало-помалу ощущаешь холод смерти.
С другого конца пассаж не более, чем труп. Это паралитик, который сохранил голову, шевелит руками, чувствует ноги, но ступни их уже мертвы. Ступни отморожены.
И кучера кричат не так, как кучера Парижа, когда просят с дороги направо или налево пешеходов и встречные экипажи. Нет; время от времени от них доносится по тональности жалостное «bereghissa», вот и все. Bereghissa! означает Garde-toi! ― Берегися!
Русский, в миг перенесенный с Невского проспекта или с Большой Миллионной на бульвар или улицу Мира, должно быть, спятил бы раньше, чем дошел до Мадлен и колонны на Вандомской площади. Разумеется, в стране не более мертво, чем мертв несчастный ребенок, встреченный нами при возвращении на виллу Безбородко с пароходного причала, которого везли к последнему пристанищу на черном катафалке, в гробу, покрытом серебряным сукном.
Бедный народ! Не привычка ли к рабству воспитала в тебе бессловесность? Ну говори, ну пой, ну читай, будь жизнерадостным! Ты свободен сегодня. Да, я это понимаю, тебе остается приобрести привычку к свободе.
Мужик, которому вы говорите: «Все хорошо! Ты вот теперь свободен», отвечает вам:
― Слыхали про это, ваше превосходительство.
Что же до него самого, он в это ничуть не верит. Чтобы верить во что-то, нужно это что-то знать, а русский крестьянин не знает, что такое свобода.
В 1825 году, чтобы побудить восставших кричать «Да здравствует Конституция!», Муравьев, Пестель и Рылеев должны были для них сочинить, что Конституция ―