Из хорошей семьи стр. 113
Вечером в палату заглянула медсестра и строго сказала, что Яну вызывают на укол.
Мама всполошилась, но медсестра таким строгим голосом произнесла: «Врач назначил», – что без дальнейших пререканий отпустила дочь в процедурный кабинет.
Яна пошла, думая, неужели это второй курс антибиотиков, а у нее и так на попе живого места нет.
В процедурном вместо медсестры обнаружилась знакомая фигура:
– Яночка? Це конспирация, – сказал Виктор Николаевич, – бо твоя мама меня до тебя не пускала… Ну як ты себе почуваешь?
Яна молча шагнула к нему, и Виктор заключил ее в свои объятия так осторожно, будто она была хрустальная, но Яна все-таки сказала:
– Ты обнимаешься, как диван.
⁂Федору давно не приходилось бывать в горкоме партии, он уже и подзабыл тамошние порядки, что любой инструктор может кому угодно пустить под откос карьеру – и прекрасно это осознает, и чувствует себя ближе к богам, чем к человекам.
Сегодня главного прокурора принимал второй секретарь горкома, а это уже полноценный олимпиец, внушающий простым смертным страх и трепет, и, чтобы простой смертный Федька Макаров случайно не возомнил о себе лишнего, его промариновали в приемной почти час.
Но приняли любезно, предложили чайку и даже по рюмочке настоящего армянского коньяка, благо рабочее время близилось к концу.
Федор был с водителем, поэтому не отказался.
– Есть мнение, – сказал секретарь, покачивая в ладони пузатую коньячную рюмку, – и я думаю, вы с ним согласны…
Он выдержал эффектную паузу, но Федор тоже был не новичок в аппаратных играх, поэтому промолчал.
– Так вот, – продолжал секретарь, – есть мнение, что старые дела поднимать не нужно. Пусть ваш Пантюхин ответит за убийства последних трех парнишек и покушение на следователя как ее там…
– Подгорную, – подсказал Федор, – многообещающий молодой специалист, это именно она вычислила настоящего преступника.
– В общем, этого достаточно для высшей меры, верно?
Федор кивнул.
– Вот и прекрасно. А ворошить старую историю абсолютно ни к чему. Вообще уголовный мир оказал бы нам всем огромную услугу, если бы удавил этого подонка в камере прямо сейчас.
Федор развел руками:
– Просить их об этом мы не можем.
– Верно, верно. Итак, мы с вами поняли друг друга?
– Да, но как быть с семьей товарища Горькова?
– А что с ними?
– Ошибка следователя разрушила их жизнь…
Секретарь подался к Макарову и мягко, доверительно похлопал по плечу:
– Глубоко сочувствую, но мертвых не воскресишь.
– А репутация?
– Сами знаете, народная молва – штука тугая.
– Творческое наследие, опять же. Горьков был хороший детский писатель, почему бы не печатать его книги, когда будет доказано, что он никакой не маньяк, а достойный советский человек?
– Ну, знаете, не много найдется руководителей издательств, которые возьмут на себя смелость подписать в печать его книги. Нет, Федор Константинович, ворошить прошлое абсолютно ни к чему. Больше скажу: шельмовать такого заслуженного профессионала, как Костенко, – настоящая политическая близорукость.
– Вот как?
– Вы хотите обелить Горькова, но это все равно у вас не получится, уж поверьте мне. В народном сознании что замазано, то замазано. И потом, дорогой мой, я не юрист, но знаю, что реабилитировать можно того, кто был осужден, а Горьков умер в статусе обвиняемого. Вы его сыну не сможете даже выписать справку о реабилитации, так к чему этот сыр-бор?
Федор взял свою рюмку, тоже покачал в ладони, вдыхая упоительный аромат, немножко отдающий горечью прелых листьев. Секретарь прав, за трех пацанов и Яну Михайловну Пантюхин на вышку себе заработал, а дальше начинается донкихотство и борьба с ветряными мельницами. Если поднимать все старые преступления, это затянет процесс, а при грамотном адвокате может дойти и до оправдания, ведь прямых улик особенно-то и нет.