Измеритель стр. 394
и прости за минуты слабости.
– Иди с Богом, сын мой. Бог простит. И помни, не одни мы в вере.
* * *
– А что было дальше? – Максима так увлекла история отца Игната, что он забыл о своих проблемах. Точнее, не забыл, а показались они ему такими мелочными и незначительными, что и сравнивать их было нельзя.
– Дальше ты, наверное, знаешь. Увидел я как-то при выходе на поверхность дым на юге города и понял, что там люди живут. Собрали мы детей, укутали во что нашли и привели сюда, – отец Игнат даже немного помолодел, вспоминая былое.
– А этот… начальник ваш… Пантелеймон. Он же не пришел.
– А владыка к тому времени почил. Сердце не выдержало. Мы его там оставили. Пускай Успенский собор будет ему усыпальницей – он это заслужил, – отец Игнат помолчал. – Очисти сердце от груза и гнета, сын мой. Наслышан я, что завтра на войну тебе… Нельзя с тяжестью на душе в бой идти. Послушай совет старика. Пусть идет, как идет. Люди меняются. Алина твоя поменяется, ты поменяешься. Время все рассудит, тогда и примешь решение.
– Спасибо вам, батюшка, – Максим встал. – Пойду я, действительно после разговора легче стало. Еще раз спасибо вам.
– Иди с Богом, сын мой, – отец Игнат поднялся и перекрестил Максима.
Глава 26
Вояж в тумане
Как можно любить его – это белое непроглядное марево. Максимыч никогда не понимал Латышева с его аллегориями, мол, как в молоке купаешься: «Походил часок в тумане и помолодел, как Царь-батюшка из детской сказки». Какое там! Хоть глаз выколи, собственной протянутой руки не разглядеть. Он все съедает: и звуки, и предметы, и даже ощущения. Ничего не чувствуется, кроме сырости. «Фу, как мерзко!» Сталкер провел мокрой перчаткой по скользкому от влаги «комбезу». Черт его знает, что может высочить из этой белой мглы. Тогда точно помолодеешь, когда помрешь молодым, если тебя какая-нибудь тварь схрумкает и не подавится. Так и запомнят тебя молодым и красивым – в этом смысле, конечно, да. «Вот какого черта я выперся так рано?»
Максимыч поправил лямки разгрузки; рукоятка меча, закрепленного в ножнах за спиной, смачно отвесила подзатыльник. Совсем как раньше, только голоса Саныча не хватает: «А ну, соберись, рохля!» Он топтался на «пятачке» перед входом в бункер уже, наверное, минут десять. Особого рвения никто не проявлял. «Конечно, идиотов, кроме меня, за час выходить наверх нет. Здесь, кроме Торгачева, пожалуй, никого не встретишь, но нелюбовь того к подземельям известна, а меня чего понесло? Не спится! Вроде и мандража особенного нет». Максимыч попытался разглядеть в тумане очертания забора. Заблудиться он не боялся, рано или поздно все равно упрешься резиновой мордой в частокол, но бродить с протянутыми руками, как слепой котенок, тоже не хотелось. «Ржач будет на все убежища – сталкер в городе заблудился». Где-то наверху, поскрипывали лопасти ветряков, слева, в обустроенных для техники капонирах, басовито заурчал двигатель грузовика. Поработав несколько секунд, простуженно чихнул пару раз и замолк, сменившись отборным матом.
Поразмыслив, что нецензурная речь механика – это все-таки какое-никакое общение, Максимыч, поправив на груди автомат, направился в сторону звучавших невдалеке лингвистических экзерсисов. Пока