«Изобретая традиции»: метаморфозы фольклорных сюжетов и образов в славянской фэнтези стр. 6
этом некорректно заявлять, что О. И. Дивов целиком принимает норманистскую точку зрения на происхождение русской государственности, — он особо указывает, следуя аргументам Б. Д. Грекова, что «варяги только собрали Русь», на территории которой «уже сложилась государственность». С другой стороны, для И. В. Кошкина даже такой «умеренный» норманизм выглядит неприемлемым: его варяги — наемники на службе у князя, прежде — разорители, а вовсе не собиратели «исконно русских» земель. Отметим, кстати, что роман Кошкина оказался едва ли не первым задесятилетие развития славянской фэнтези «сугубо антинорманистским» литературным произведением — большинство авторов, так или иначе затрагивавших в своих книгах «варяжский вопрос», придерживаются норманистских воззрений (для книг О. А. Григорьевой и Е. А. Дворецкой, в частности, любительская литературная критика даже предложила определение «славяно-скандинавская фэнтези»); необходимо указать, что, как правило, «норманистская» фэнтези опирается не столько на научные концепции, сколько на представления о норманизме, бытующие в массовом сознании: показательны в этом отношении романы А. Д. Прозорова из цикла «Ведун», герой которого путешествует по дохристианской Руси, — князья и волхвы (!) на Руси носят скандинавские имена, варягов опасаются, но «крепко уважают», однако все «подлинные» варяги, встречающиеся герою, рисуются «нищими разбойниками», наемниками русских купцов. Рассуждая об этнографической достоверности художественных текстов славянской фэнтези, нельзя не отметить, что представители «четвертой волны» российской фантастики, чьи произведения анализировались выше, в своих интервью относительно «источников вдохновения» практически не упоминают о трудах основоположников отечественной фольклористики — Ф. И. Буслаева, А. С. Фаминцына (на которого в своих работах много ссылался Б. А. Рыбаков) и др. Особенно удивляет «пренебрежение» к богатейшему материалу, собранному А. Н. Афанасьевым в «Поэтических воззрениях славян на природу»: казалось бы, столь «фольклорное» по сути литературное направление, как славянская фэнтези, прямо-таки заставляет авторов обращаться к работе А. Н. Афанасьева как к первоисточнику — однако этого не происходит (но при этом само имя А. Н. Афанасьева в писательских интервью встречается достаточно часто; о причинах подобного см. заключительную часть статьи). Возможно, для М. В. Семеновой, О. И. Дивова и И. В. Кошкина фундаментальный труд А. Н. Афанасьева не представляет особого интереса, поскольку эти авторы сосредотачиваются в основном на реконструкции условно-исторического,
а некультурного контекста языческой эпохи. Также возможно, что на их отношении сказывается, вольно или невольно, «школьная» снисходительность к устаревшей и опровергнутой научной теории и «мифологической школе» в русской фольклористике (хотя та же Мария Семенова включила работу А. Н. Афанасьева в библиографию своей популярной энциклопедии «Мы — славяне!» — наряду с такими паранаучными поделками, как «Песни птицы Гамаюн», «Звездная книга Коляды» и др.). Только М. Г. Успенский, тексты которого значительно более, чем у других авторов, насыщены фольклорными реминисценциями, называет А. Н. Афанасьева среди тех ученых, чьи работы использует при написании книг: «Я подхожу к делу основательно — Александр Афанасьев, Федор Буслаев… Александр Веселовский, Владимир Пропп, Елеазар Мелетинский, Люсьен Леви-Брюль, Клод Леви-Строс… Словари — Владимир Даль, Измаил Срезневский, Макс Фасмер… Оттого и пишу подолгу, что готовлюсь помногу. Иначе мне неинтересно» [Успенский 2007].
В этом же интервью М. Г. Успенский называет в числе своих источников еще два имени, упоминание которых доказывает, что для массовой культуры не существует разницы между научными, «нестрогими» и откровенно паранаучными источниками, значение имеет только ценность того или иного текста в массовой культуре. В одном ряду с А. Н. Афанасьевым, В. Я. Проппом и К. Леви-Стросом он называет Ю. П. Миролюбова, «автора» (или «первооткрывателя») «Велесовой книги», а к составителям нормативных словарей причисляет А. И. Солженицына — как автора «Русского словаря языкового расширения». Учитывая популярность такого «синтетического» подхода среди