Изумрудный дождь стр. 43
Пробило три, а мать все не возвращалась.
Он походил по дому, обошел каждый этаж, пока наконец не вышел наружу и не стал ждать на ступеньках парадной лестницы. Как никогда, ему хотелось, чтобы отец был сегодня дома. Но Николас знал, что это тщетное желание. Последнее время отец редко бывал дома. А когда приходил, то всегда был занят, раздражен и набрасывался с бранью на всех, кто неосторожно попадался ему под руку.
Было уже половина пятого, когда к ограде подкатило незнакомое лакированное черное ландо, запряженное великолепными лошадями. Открылась дверца, и на тротуар ступила мать. Она молча плакала… При ярком свете послеполуденного солнца он ясно видел, как по ее щекам струятся слезы.
«Мама», — беззвучно выдохнул Николас. Он стоял, окаменев от неожиданности, не в силах пошевелиться. Его мать плакала. Вынести это было невозможно.
Николас попробовал было заговорить, но слова застряли в горле. Ему хотелось облегчить ее страдания. Но как? Он боялся и сомневался. Больше всего на свете он хотел, чтобы она никогда не рыдала, как сейчас.
Не замечая его, она устремилась вверх по ступенькам к входной двери. Ни слова не сорвалось с ее губ. Он лишь успел заметить, что у нее на плечах больше нет газового шарфа.
Глава 8— Как ты мог?
Барнард замер посредине лестницы и съежился. Было раннее утро, и лучи солнца щедро лились в окна. Вид Элли, а тем более тон, каким она задала вопрос, заставили Барнарда неуклюже развернуться и резво устремиться на второй этаж.
— Барнард, слишком поздно, на этот раз тебе не спрятаться. — Когда вчера пришел очередной номер «Тайме» с рецензией Эйбла Смайта, Барнард буквально испарился. С тех пор она его не видела. — Я жду объяснений.
— Понимаешь, Элли… — промямлил он, продолжая забираться все выше по ступенькам, — а ты не будешь сердиться?
— Ты же обещал! — возмутилась Элли, выплескивая долго сдерживаемое негодование. — Ты же обещал больше не брать ни одной картины у меня из комнаты!
— Я знаю, знаю, — состроив печальную гримасу, торопливо согласился он. — Но эту последнюю просто грех было оставлять пылиться, настолько она хороша.
— Мистер Смайт написал другое — что она не закончена! Понимаешь — не закончена! — Элли едва удерживалась от слез, ненавидя себя за то, что так переживает, потому что совершенно неизвестный ей человек заявил, будто ее работа недостаточно хороша.
С того далекого дня, когда сестра Беатрис дала ей пакетик с разноцветными мелками, она хотела стать художницей. С тех пор Элли рисовала на чем угодно и при каждой возможности. Вот это она могла — рисовать. Это было ее и только ее. Правда, приходилось заниматься этим тайком, поскольку никто никогда не признает женщину-художника, тем более если ей приходится еще и зарабатывать себе на жизнь.
— Ха! Что этот тупица понимает в живописи? — высокомерно заявил Барнард, прервав ее мысли.
— Очень много, и ты прекрасно знаешь об этом. Поэтому ты и относишь их к нему.
— Я их к нему не отношу! — возмутился Барнард.
— Извините, я ошиблась. Ты просто оставляешь их у черного входа той галереи, куда он всегда ходит.
— Но твои работы стоят того, чтобы о них знали, черт побери! Сколько раз я тебе об этом говорил?
— Что это вдруг все принялись указывать мне,