Кайнокъ стр. 123
сейчас-то хозяин где?
— На работу утром пошел.
— Вам не совестно? Грех-то на душу брать?
Она вспылила. Как спичка вспыхнула:
— Чего мне совеститься? В своем дому!..
«С приветом… На уполномоченного собаку спустила, — вспомнил Пирогов. Даже интонацию. — Хорошо хоть сейчас нет у них собаки. А почему? Почему нет собаки? Уж не для того, чтоб гости и приходили не слышно, и уходили?»
— Пригласите нас в дом.
— Кого? Этого бандита? — Она ткнула пальцем в Козазаева. — Он же бандюга.
— Как вам не совестно, — сказал Пирогов. — Он боец Красной Армии. Ранен в бою… И здесь со мной при исполнении.
— При исполнении, — передразнила Сахарова. — Он всю жизнь при исполнении. Кому ряшку начистить, где что плохо лежит. — Оглянулась на Павла. — Иль не так говорю? Иль не от тебя заборы поднимали?
Она компрометировала помощника Пирогова, а следовательно, и его самого. Не вчера подмечено, не вчера сказано: открой, кто твой друг…
— Ты чего мелешь? — очнулся Козазаев.
— Во-во! Бандюга и есть! Ты ж со старшими не умеешь говорить. Хайлашь, как марал недобитый.
— Ты чего мелешь-то?
— Кто мелет? Кто мелет? — Корнею Павловичу показалось, что пальцы рук ее напряглись, как хищные когти. — Ты худрука в клубе чуть не зашиб до смерти? Зашиб? Иль не тебя в милицию таскали? А ты хайлал на милицию последними словами. Еще?
— А-а!.. — Павел махнул рукой, повернул вон.
— Подожди, — остановил сто Пирогов. — Ты что, не понимаешь, для чего весь спектакль этот?
— Как спектакль? — ахнула Сахарова. — Я всю жизнь мужняя жена. И никакая не артистка.
У калитки стал народ собираться. Старушку соседку во двор пропихнули. Потом девчонку лет пятнадцати. Потом двое мальчишек сами переступили подворотню. Интересно: Сахариха сражается. Сразу против армии и милиции.
Пирогов увидел всех их, старушку и девчонку поманил к себе.
— Прошу вас быть понятыми. Свидетелями, значит.
— Ты детей… сопляков набери, — съехидничала Сахарова.
Пирогов спросил у девочки:
— Сколько тебе лет?
— Скоро как пятнадцать. — Ее обидели слова Сахаровой.
— Хороший возраст. Пятнадцатилетние в немецком тылу сражаются.
Тут он грешил против правила. Свидетельства несовершеннолетних мало стоили, их легко разрушить на суде. Но сзади напирала целая толпа других свидетелей.
— Только и осталось детишкам воевать. Кобели-то в тылу с бабами валяются. Не так, что ль, говорю?
Пирогов обошел ее и прежде, чем она угадала его маневр, распахнул дверь в сени, ступил через порог.
Глава тридцать пятая
Ему бросилась в глаза сильная захламленность: в просторных сенях стояли пустые бочки, пакет ящиков из-под рассады, скамья, несколько ведер — некоторые были старые, с помятыми боками, сбитый из досок столик, коробки, мешки с шерстью и тряпьем, старые сапоги, валенки, несколько пар калош, хомут со сбруей, на стенах висели веревки, березовые веники… Всего не перескажешь, не перечислишь вдруг. И все — навалом, как на мусорке. А снаружи дом опрятным, даже форсистым выглядит. Голубенькие резные наличники на окнах, затейливый карниз под крышей, завалинка струганым тесом обшита, была крашена, но последнее время краска облупилась, лишь местами проглядывала.
Присмотревшись, Пирогов увидел обитую войлоком дверь — в комнаты, и другую, легкую, дощатую, подпертую скамьей. Он подвинул скамью, распахнул эту дверь. За нею оказалась кладовка. Мелкая, как шкаф. На толстых полках из колотых и тесаных лесин в один ряд стояли, как в магазине на витрине, чугунки