Кайнокъ стр. 145
и мы не лыком шиты. Кое-чему научились.
Но нет времени у Пирогова на записки. Нет у него ни одного дня времени. Даже часа нет. Где-то недалеко, может, в трех-четырех часах ходьбы, оглядываются сейчас с надеждой его девчонки, подмоги, избавления ждут. Молчаливые мальчишки из девятого и десятого классов, Яшка Липатов, воображающий себя очень взрослым, глядят с надеждой на девчат — все-таки в форме они, все-таки представители власти — и взгляды их полны вопросов: скоро ли, когда этому конец…
«Может, их и в живых никого нет?»
Холодно делается в груди у Пирогова.
Глава сорок вторая
Они шли, пока хоть что-то можно было видеть перед
собой. Кромешная темнота застала их на хребтине отрога, а какого — Пирогов затруднялся сказать. Уже перед вечером они поняли, что заблудились, сбившись с намеченного маршрута. То, что казалось простым на бумаге, обернулось на деле куда как сложным.
Поднявшись наверх, они увидели под собой непроглядную темноту, и Корней Павлович объявил привал до утра. Брюсов подкошенно повалился на голый камень. В ночной тишине было слышно, как клокотало, свистело в его груди и в горле. Напоминала о себе болезнь.
— Вам плохо? — спросил Пирогов.
— Так и вам же… нехорошо.
— Я — особая статья. Может, повернуть вам утречком?
— Оставьте… Я вполне… Это с непривычки.
Утром они осмотрели с горы неширокую мягкую долину. Она была пуста. У подножия отрога они тщательно и не без интереса прошарили несколько пещер, поразивших их необыкновенной загаженностью. Сотни лет пещеры эти были пристанищем для диких коз, косуль, маралов. В непогоду и минуты опасности. Толстые, в полметра и больше, сухие зеленовато-коричневые «подстилки» лежали нетронутыми, и это говорило, что люди в них не появлялись.
И этот день не принес ничего доброго. А вечером, одолев очередной подъем, Геннадий Львович неожиданно стал подкашливать, чем дальше, тем сильней.
Пирогов растерялся. Он всегда немного терялся перед чужой болью, а теперь и совсем. Представил бурое напряженное лицо с вытаращенными, как у удавленника, глазами, дьявольские корчи. И себя рядом, — бессильного чем-то помочь.
— Нам придется вернуться, — сказал он, выждав, когда Брюсов перестанет давиться кашлем. — Напрямую мы завтра к обеду будем в Муртайке.
Брюсов молчал, понимая неловкость, которую он создал, крайнюю вынужденность в предложении Пирогова.
— Я надеюсь… Я еще надеюсь…
Кашель снова перехватил горло. Одной ладонью зажимая рот, он вынул из кармана широченных брюк железную баночку из-под монпансье, нашел в ней какие-то порошки, высыпал их на язык, запил из фляги. Вода освежила горло.
— У меня так под Харьковом… Я говорил вам…
— Вы не можете идти?
— Я еще надеюсь. К-к…
— А я — не очень. Будем откровенны. С такой музыкой нас услышат за три версты.
Сухой, частый кашель, как бы в подтверждение слов Пирогова, внезапно вырвался изнутри, зачастил тоненько: к-к-к-к-к. Брюсов достал спешно банку, но понял, что она бесполезна, глотнул воды.
— Я вас прошу… Уже вечер, Корней Павлович… Надо отдохнуть до утра… Если не полегчает… Я сам вернусь. Зачем вам из-за меня… Зачем вам…
Пирогов не стал спорить. Не до того человеку. Кивнув в знак согласия, что предложение об отдыхе принимается, он прошелся недалеко, высмотрел неглубокую нишу в камне, отгороженную снаружи густым гребешком из кустов жимолости, проводил в нее Брюсова.
— Ложитесь.
— Нет, нет! — запротестовал Геннадий