Каменные скрижали стр. 358
крутых и узких улочек Буды. «Не хотели нас видеть, — сам себе кивает Иштван. — Предпочли, чтобы наши постные лица не портили праздника. И еще не пришли инструкции, как теперь должно к нам относиться… Без указаний из министерства даже дружба подлежит мораторию. Надь обезумел, денонсировал Варшавский договор и объявил Венгрию нейтральным государством. Русские отлично понимают, что это за нейтралитет. Все западные издания в восторге печатают снимки зверски убитых коммунистов. Миндсенти открыто призвал нацию к оружию. Нейтралитет. По отношению к чему нейтралитет? К социализму? К капитализму? Восстанием завоевать нейтралитет? Меч в руках безумцев. Нарушение „военного равновесия сейчас невыгодно ни одной из сторон. Русские говорят ясно: „Кто не с нами, тот против нас“. Власть выскользнула из рук Надя, его подхватила стихия, решала улица. А заполнившая улицу слепая сила вооруженной толпы полыхнула жгучей ненавистью и давними обидами. Этот проклятый майор Стоун при встрече сунул хлыст под мышку и пожал мне руку: „Поздравляю. Наконец-то вы решились порвать красный мешок, который вам напялили на голову…“ Если так мыслит он, не разбирающийся в политике, то, что остается русским?.. С чего нам доверять? Почему накануне вторжения Кадар с четырьмя министрами исчез неведомо куда? Запад твердил: сломленный в тюрьме человек струсил, вышел из игры“. Бежал из Будапешта за оцепление советских войск, находится в Сольноке. Обвиняет Надя, создает новое правительство. Видимо, он только сейчас вступает в сражение за высшую ставку, за Венгрию? Или за себя? На чьей стороне правота? Время, покажет… Время».
Иштван невольно ускоряет шаг, позади остается грузная каменная Триумфальная арка, символ освобождения, на который хватило индийцев. Высоким углом взлетали колени, торчащие из-под клетчатых юбочек, поторапливаемый голосами волынок последний полк шотландских стрелков парадным шагом покинул город.
Взгляд спешит вдоль широкой, перспективы бульвара к далекому зданию парламента, сумрачной глыбе, желтоватой от подсветки с небосвода. На газонах пасутся священные коровы, горбы у них вымазаны суриком, при каждом шаге животного простецки побрякивает медный колокольчик.
Самая представительная артерия города дышит великим покоем, сельской дремотой. Вдали, как низкие звезды, мерцают огни приближающегося автомобиля. На свету фар искрится стекляшка, насаженная на коровий рог набожной рукой. Иштван с дрожью думает: «Я тут разгуливаю, а мои мальчики…» И вдруг, словно по волшебству перенесенный, видит восьмилетнего Гезу, голова ребенка выставлена за разбитый подоконник. Геза в упоении любуется обильными зелеными и оранжевыми ожерельями, висящими в небе над парком, это бьют трассирующими пулями крупнокалиберные пулеметы.
— Долой оттуда, — бормочет Иштван, словно сын может его услышать. Как зачарованный, водит он взглядом по небу, темнеющему над огромными деревьями, смотрит на длинные ряды сияющих фонарей, мог бы поклясться, что только что был в Будапеште..-. Еще не прошло головокружение, Иштван останавливается, затаив дыхание, словно соскользнувший с невероятной высоты. В ушах еще шумит после полета.
Проходят две женщины с закутанными детьми. Бряцание браслетов на руках и ногах, тихие певучие голоса. Явились из тьмы, ошарашили алыми сари и исчезли во тьме под деревьями.
Он поднимает голову к такому далекому небу, по которому плывут редкие звезды, и из глубины сердца обращается с молитвой: «Оставь их мне. Укрой. Защити. Я так редко Тебя о чем-то прошу…»
По звездам пробегает легкая дрожь. Они расплываются во взгляде, помутившемся от набежавших слез.
«А ведь ты желал свободы от них, — совесть словно напоминает о недавних путаных мечтах. — Если бы не Илона, ты мог бы… Ты твердил: я тоже имею право на новое счастье». «Не такой ценой», — содрогается Иштван. Отчаянно ищет он свидетельства, что он не хуже других, не заслуживает злейшего, — чем те, кто проклят и растоптан. Есть за душой горстка каких-то заслуг и благих порывов, но готов захлестнуть «потоп вины. „У тебя для меня не хватало времени, — укоряет голос. — А просишь моего для себя…“
Несмотря на ранний вечер, улицы пусты. Свежая прохлада разогнала индийцев. Лишь продавец земляных орешков дремлет над полным углей горшком, накрыв голову распоротым по шву бумажным мешком. Сквозь его вытянутые пальцы красновато мерцает раздуваемый жар.
— Сааб, — скулит продавец, — сааб, свежие, очень вкусные обезьяньи орешки.
И Тереи покупает, словно исполняет благую заповедь, от которой хотел бы вкусить и сам. Лопуховый кулечек греет руки. Мимо проносятся автомобили, в зеленоватом свете фонарей взгляд успевает разглядеть красные кителя и золотые аксельбанты президентской охраны. Следом огромный черный лимузин, в нем крохотная белая сутулая фигурка, да, это сам Неру со своей угрюмой красавицей-дочерью. Иштван глянул на часы. Десять минут девятого. Как раз начало праздничного приема у русских.
Как привлекаемая светом бабочка, свернул он к парку, над которым стояло