Библиотека

Каменные скрижали стр. 384

Размер шрифта
-
+
Тема

наследственностью, — вздохнул Двояновский с деланным смешком. — И временами этим даже горжусь.

— Тебе, наверное, больше по нраву Миндсенти. Кардинал, добровольный затворник в американском посольстве, не покинул Венгрию, — перечислил Тереи.

Двояновский оперся на локоть, взлохматил русые, сильно поредевшие волосы. В голубых глазах засветился дерзкий огонек.

— Не верю я в эти патетические жесты. Ты что, проверяешь меня, на Ай-Кью? Не поймаешь. Миндсенти покинул Венгрию, покинул-покинул, он находится на американской территории, пусть и посреди вашего города. Ничего он не понял из того, что у вас творится, выйдя из тюрьмы. Ему представилось, что возвращается прошлое, он вдруг возомнил себя не духовным пастырем, а политическим вождем, призвал к оружию. А потом улизнул, — Двояновский огляделся в поисках папирос. Иштван пододвинул ему медную индийскую папиросницу. — А «Кошутов» нет? Предпочитаю табачок покрепче… Но у церкви есть опыт, это мудрое учреждение. И дезертирства она не признает.

— Ни от кого нельзя требовать мученичества, — запротестовал Иштван. — Ведь его расстреляли бы. А он старик.

— В том-то и дело… Жизнь завершилась бы достойно. Для своих отцов церковь признает два пути, и первый из них — это неотделимость от своей паствы до конца, до стенки и пули, церковь очень высоко ценит посев крови. Он не бывает напрасен. В конечном счете, так же думают коммунисты. Идея, за которую не стоит гибнуть, это идея, ради которой не стоит жить.

— А второй путь?

— Второй путь гораздо труднее, потому что требует не только рвения и сердца, но и высокого разума. Это дальновидные, умные компромиссы с победителями; потому что, в конце концов, приходится на них идти. И церковь это ценит, причем, скорей всего, ценит выше, чем посев крови. Но для этого надо любить свою паству, любить больше, чем себя.

— Ты католик? — спросил Иштван.

— Как тебе сказать, — смутился Двояновский. — Если честно, то бывший. Отрекайся, не отрекайся, а от этого не избавишься, традиции, привычка, почти магические жесты… Но сохранил надежду, что проблема веры не звук пустой, — выпустил он в потолок табачный дым. — Хорошо бы и впредь сохранить. От этих мыслей открещиваются, на них не хватает времени. Однако голос звучит неотступно, как бы мы ни силились его заглушить.

— Стало быть, только смерть? — тихо сказал Иштван, мигом уловив суть ответа.

— А мы смерти не боимся, мы понимаем, что жизнь — это смертельное заболевание. Но кому хочется помнить об этом всякий день? По чести сказать, не представляю собственной могилы без креста. Да не мучь ты меня… Не затем же в гости-то звал.

— У меня к тебе просьба, поддержка нужна, — начал Иштван, Двояновский от неожиданности застыл на месте, обернувшись к хозяину. — У меня тут есть один художник.

— Индус?

— Ты его знаешь, тем легче говорить. Рам Канвал. Должен был ехать к нам. Но не заставляй повторять, как дураки это называют: дегенеративное искусство и так далее.

— Да уж, что-то поганое в памяти так и мерещится, как заслышу этот ученый термин, — потянулся журналист. — И что дальше?

— Байчи сорвал дело со стипендией для него. У вас с этим посвободней, чем у всех, пригрейте Рама. Жаль человека. Он от безысходности отравиться хотел, но это исключительно между нами. Пораскинь умом. Понимаешь?

Двояновский прикрыл глаза и замолчал.

— Слушай, я уезжаю на время, а это дело сердечное, прошу тебя, — не отступился Иштван. — Попробуй уладить не на польский манер, а то вы вечно расчувствуетесь, наобещаете, а завтра пыл проходит, все вон из памяти.

— Хорошо. Поговорю с нашим советником по культуре, — согласился наконец Двояновский. — За успех не ручаюсь, но на меня можешь рассчитывать.

— О том только и прошу. Спасибо. Помяни мое слово, он вам придется ко двору. И хватит об этом. Пошли ужинать. Что предпочитаешь? Вино, сливовицу?

— Проявим постоянство, — прихватил Двояновский бутылку и, не выпуская из руки рюмку, направился в столовую. — Ну, аромат. Все мне чего-то не хватало, ан, оказывается, я попросту голодный.

И Двояновский дружески подтолкнул Иштвана плечом.

— С лекциями покончено, — спокойно сказала Маргит накануне праздника Дивали.

— Ну и что? — огрызнулся он, словно его в чем-то винили. — Ничего. Я свободна.

Глаза у нее были чисты и доверчивы, и он устыдился своего свирепого наскока.

— Хочешь ехать?

— Хочу быть с тобой, — мирно объяснила она — Теперь у меня для тебя гораздо больше времени. Я думала, ты обрадуешься.

— Хорошо, — он отвернулся, словно его принудили к этому решению. — С гостиницей кончаем, пакуй вещи, чемоданы оставишь у меня. Пора ехать.

— Не лучше ли все взять с собой? — предположила Маргит.

— Думаешь, в Дели не вернемся? — неприязненно глянул он ей в глаза.

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.