Библиотека

Каменные скрижали стр. 387

Размер шрифта
-
+
Тема

почудилось, что в темноте оно выползает на берег, растекается по дюнам, затопляет пляж и норовит взять нас в кольцо. В темноте шум моря кажется сильней.

— Ты вскакивал, я слышала, как ты бродил по веранде. Но мне было глаз не открыть.

— Я смотрел, как оно светится, суша была черная, а волны фосфоресцировали, как будто кишели утонувшими звездами. Я трусил, как мальчишка, что прилив нас смоет вместе с домиком.

— А я моря не боюсь, — гордо выпятила она губу. — Люблю, когда оно меня несет.

— Ты слишком далеко заплываешь. Зовешь тебя, зовешь, а ты делаешь вид, что не слышишь.

— Ты же рядом плывешь, — глянула она ему в темные глаза. — И, кажется, так и плыли бы, плыли без конца. И не уговорить себя повернуть назад. И туда плывется легче, а обратно — намного трудней.

— Я видел карту в управлении порта, здесь в бухте прибрежные течения, ты об этом не забывай… Может унести чёрт-те куда.

— Но ты же меня одну не оставишь, — положила она ему ладонь на грудь. — А с тобой мне нигде не страшно.

— Что за дурацкие мысли, — встряхнулся он. — От них добра не жди.

Море зарокотало громче, накат толстыми языками слизывал гладкий прибрежный песок.

— А по ночам тут неспокойно, — продолжила она, поглощенная игрой с чистым, как сахар, песком. — Позавчера за кем-то гнались и кричали, нынче ночью стрельба была.

— Я у Дэниэла спрашивал, он говорит, полиция контрабандистам засады устраивает… Ты только глянь на эти пустые домики, ничуть не удивлюсь, если там прячут золото или опиум. Тут сразу глубина, катером можно к самому берегу подойти. А эти их лодки-плоты любую мель переползут.

— Фантазер ты, — почтительно сказала она. — Целый роман готов придумать. Стоит кому-то пробежать по берегу или ракетой побаловаться. А может, это маневры?

— Они тут насчет перебежчиков балуются, возят беженцев из Пакистана, мне нынче Дэниэл сказал, ты еще спала.

— Бегут… От себя не убежишь. Свобода внутри нас. Надо упорно и смело самому вырываться из ошейника, который на нас силком напялили, — повернулась она к нему, он почувствовал, как ее облепленная песком ладонь уперлась ему в бедро.

— Никто ничего не напяливал, если не считать принуждением место рождения, язык и судьбу, которую должно делить с другими. Остальные долги мы приняли добровольно; и ты хорошо знаешь, что они часть нас самих.

— Примитивные кровные узы, — набычилась она.

— Нет. Я говорю о глубочайшей общности с миром в том виде, как застаешь его, родившись, какой мы обязаны преображать, изменять.

Издалека доносилась дрожащая трель свистульки. У подножия дюны, среди наклонных кокосовых пальм, темнел торс факира, наигрывающего свою песню. Чудилось, что он без головы, настолько его светлый тюрбан сливался по цвету с песком, натекавшим из-под нависших лохм сожженного солнцем дерна.

— Легче менять мир, чем себя, — грустно пробормотала она. — Мир, мир! А что такое мир, если не игра в песочек? Сам видишь, что после таких игр остается. Имел возможность убедиться.

— А ты? Мне-то какую роль предназначаешь? — приподнялся он на локте, заглянул ей в глаза, кончики завернувшихся ресниц у нее обесцветились на солнце.

— Стань, наконец, самим собой, освободись. Пиши, как хочется. Не считайся ни с кем.

— Даже с тобой?

— Даже со мной, — стояла она на своем. — Пиши о своей Венгрии, но только сбрось ошейник, в котором давишься, отделись от своего времени, от его недолговечных схем. Ты не обязан быть служакой, для которого начальство — священный оракул. Думай о том, что твое, собственное, неповторимое. Что ты хочешь сказать людям? Людям, не одним только венграм.

— Мне начальство не оракул, — усмехнулся он. — Слишком часто оно меняется, а то, что я хотел бы сказать венграм, должно взять за сердце каждого, кто мыслит и чувствует ответственность за общую судьбу.

— Время… Твое, наше, мы ему и так подвластны, хочешь, не хочешь. Не позволяй себя месить, путать в сговоры на год, на два. Ты нафарширован чужими словами, ты вскидываешь руки, и они сами складываются в аплодисменты. И это даже не цирк, потому что принуждение не требует от тебя ловкости рук.

— Перестань, — попросил он. — Не мучь ты меня.

— Я? — притворно удивилась она. — Тебя это задевает только потому, что про себя ты со мной согласен. Издали опять донесся птичий писк нищенской свистульки, заглушаемый гулом наката.

— На что он рассчитывает? — присмотрелся Иштван к фигуре, темнеющей среда узловатых, полуобнаженных пальмовых корневищ. С неба, наводненного мерцающим светом, как петушиные хвосты, свисали неподвижные листья.

— Он вроде меня, — задумчиво сказала Маргит. — Надеется привлечь к себе внимание.

— А почему так далеко уселся?

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.