Камера смертников. Последние минуты стр. 54
отправил мне письмо, которое начиналось словами: «Если вы это читаете, значит, меня уже убили…» Оно пришло два дня спустя и было такое доброе… Но я подумала: «Бред какой-то, я ведь видела, как он умер».
Письмо Джеральда Митчелла, застрелившего в 1985 году в Хьюстоне двух человек, сильно меня расстроило. Митчелл извинялся, что произвел на меня не очень хорошее впечатление, и я почувствовала себя отвратительно. Я не думала о нем плохо, он просто показался мне нервным. Читая письмо, написанное сложным, почти готическим почерком, я думала: «Тебе и так есть о чем беспокоиться, а об этом беспокоиться не стоит». Жаль, письмо
пришло слишком поздно, а то я сказала бы ему, что он отлично держится.
Поскольку я всегда казалась счастливой, я сильно отличалась от обычного окружения смертников. Наверное, я была как светлый лучик в их серой жизни.
Заключенным не разрешалось ни к кому прикасаться. Единственный физический контакт с другими людьми происходил, когда их конвоировали и охранник клал руку им на локоть. Так делалось не ради унижения или наказания, а ради безопасности: приговоренным нечего терять.
До бегства Мартина Гурула заключенные-смертники содержались примерно так же, как остальные. Они жили в камерах по двое, работали, ходили в церковь, смотрели телевизор, ели в обеденном зале. В тюрьме Эллис имелась общая комната, где они могли поговорить. Напротив камер висели телевизоры, и смертники смотрели, как «Астрос» играют в бейсбол или «Ковбои» – в футбол. Еще можно было играть в шахматы, на досках, подвешенных к дверям камер, или в домино – на расстеленном на полу одеяле. Когда смертников перевели в тюрьму Полунски, все это дело прикрыли. Поэтому считалось, что из всех техасских тюрем там сидеть тяжелее всего.
За хорошее поведение заключенным позволяли слушать радио, пользоваться пишущей машинкой и один час в день проводить вне камеры. Разрешалась также подписка на газеты и журналы – такие, где не было фотографий обнаженных женщин и не говорилось о том, как совершить побег. Дозволялось брать книги в библиотеке. Те, кто вел себя не слишком хорошо, лишались радио и получали только три или четыре часа прогулок в неделю. Томас Мейсон как-то сказал мне, что, если бы смертники могли смотреть телевизор, они вели бы себя лучше: запрет на просмотр телепередачи действует гораздо эффективнее, чем запрет слушать радио.
Тем, кто вел себя совсем плохо, читать разрешали только юридические документы и давали всего один час вне камеры в неделю. Причем даже вне камеры им запрещалось до кого-либо дотрагиваться. Иногда они играли в «лошадь» – игру с баскетбольным мячом, где первый игрок забрасывает в корзину мяч, стоя в необычной позе, например, на одной ноге, а второй игрок должен сделать то же самое. Игроков разделяла металлическая сетка, и все же это было хоть какое-то подобие общения.
У некоторых имелись шахматные доски, и они играли с соседями, называя ходы. Иногда заключенные ложились на пол и разговаривали через щели под дверями. А многие просто сидели да щелкали пальцами от нечего делать.
Стивен Муди, приговоренный в 1993 году за то, что застрелил человека, высказался так: «Доводилось ли вам бывать в зоопарке и смотреть в глаза зверю за решеткой? Если да, вы не могли не заметить его боли и тревоги.