Канатоходец стр. 59
и волнующим, — он помолчал и сухо добавил: — Последствия этого оказались гораздо более волнующими, чем мы могли себе представить, но к тому времени в Финляндии уже никто не думал о ядерной энергии.
Он сцепил руки на животе.
— Я хорошо помню, как Ханну показывал мне статью Мейтнера и Фриша, в которой они интерпретировали эксперименты Гана. Там было хорошо показано, что цепная реакция экспериментально достижима, а следовательно, высвобождение ядерной энергии не за горами. Вы не можете представить себе, до какой степени мы были взволнованы — вся текущая работа была отложена, чтобы сконцентрироваться на новой проблеме, — он неуклюже пожал плечами. — Но то был 1939 год — начало Зимней Войны. На такую роскошь, как исследование атома, времени уже не оставалось, — в его голосе прозвучал сарказм.
— Над чем работал мой отец перед Зимней Войной?
— Ага, вот и кофе, — сказал Кааринен. Он принял у девушки поднос с кофе и предложил Лин маленькие бисквиты. — А вы чем занимаетесь, моя юная леди? Вы тоже ученый, как ваши отец и дед?
— Боюсь, что нет, — вежливо ответила Лин. — Я учительница.
— Учителя тоже нужны, — заметил Кааринен. — О чем вы меня спросили, доктор?
— Я интересовался, над чем работал мой отец перед тем, как переключился на проблему ядерной энергии.
— Ах да, — профессор неопределенно взмахнул рукой. — Как вы понимаете, это было очень давно. С тех пор произошло столько всего, что трудно вспомнить… — он взял бисквит и поднес его ко рту. — Вспомнил: он работал над некоторыми аспектами рентгеновского излучения.
— Вы принимали участие в этой работе?
— Нет. Ему помогала Лииза… или Олави?
— Выходит, вы не знаете, в чем заключалась суть его исследования?
— Нет, — широкое лицо Кааринена неожиданно расплылось в улыбке. — Но, зная вашего отца, я могу сказать, что эта разработка не имела практического применения. Он очень гордился своим статусом чистого исследователя. Мы все были похожи на него — гордились своей оторванностью от мирских дел, — Кааринен печально склонил голову. — К сожалению, теперь мы стали другими.
Последующие полтора часа профессор делился своими воспоминаниями, не замечая безнадежных попыток Денисона вернуть разговор в прежнее русло. Выдержав достаточное для соблюдения приличий время, Денисон извинился, и они с Лин расстались с Каариненом, заверив его в необходимости новых профессиональных контактов и выслушав его аналогичные заверения.
Они вышли на площадь Сената и пешком направились к отелю по Плексантеринкату, хельсинкскому эквиваленту Бонд-Стрит. Лин была задумчива и молчалива.
— Пенни за твои мысли, — шутливо сказал Денисон.
— Ничего особенного, — ответила она. — Знаешь, в какой-то момент мне показалось, что ты допрашиваешь профессора Кааринена.
«Бог ты мой, — подумал Денисон, — ты
слишком сообразительна, дочурка».
— Я хотел побольше узнать о своем отце, — вслух сказал он. — О его работе, и так далее.
— Но при этом сам ты был не слишком откровенен, — язвительно заметила Лин. — Каждый раз, когда он задавал тебе вопрос, ты так или иначе уклонялся от ответа.
— Я не мог поступить по-другому. Большая часть моих исследований связана с обороной. В чужой стране я должен держать язык за зубами.
— Разумеется, — бесцветным голосом сказала она.
Они остановились перед витриной ювелирного магазина.
— Что ты думаешь об этой вещице? — спросил Денисон.
Девушка затаила дыхание.
— О, какая красота!
Это было ожерелье из кусочков грубо обработанного золота —