Касьянов год стр. 99
при облаве…
— Тихо? — шепотом спросил подчиненного Асланов.
— Тихо, Спиридон Федорович. Там они…
Городовые рассыпались цепью и пошли. Все держали оружие наготове. Во двор проникли без помех, но дальше случилось непредвиденное. Огромный детина в одном исподнем выскочил наружу и с рыком попер прямо на револьверы. Тускло блеснул клинок в его руке. Думать было некогда. Раздались два выстрела. Пуля Лыкова угодила атаману в ляжку, а пуля Асланова — точно в лоб. Ефим покачнулся. Татарин выстрелил еще раз, опять в голову, и бандит рухнул навзничь.
— Зачем же, Спиридон Федорович?! — воскликнул питерец.
Тот зло огрызнулся:
— А вы что, жить не хотите?
— Хочу. Но куда бы он от нас делся? Ранить да связать.
— Сейчас никуда бы не делся, — согласился Асланов. — А потом? Вы уедете, а я тут останусь. Ефим в тюрьме сидеть не приучен. Сбежит — и ко мне, счеты сводить. Нет уж, мне такой должник не нужен!
И Лыков промолчал.
Городовые скрутили оставшихся братьев. Те не сопротивлялись. Похоже, старший был заводилой. Увидев его с простреленной головой, братья скисли.
Обыск на постоялом дворе выявил много барахла. По всему следовало, что тут у бандитов давнишний притон. Ловкий надзиратель опять отличился: он разыскал в вещах серебряный порт-папирос с монограммой «А.П.».
— Смотрите, Алексей Николаевич, интересная вещь. Не нашего ли оценщика?
— А Пэ? — усомнился Лыков. — Афонасопуло Платон? Сомневаюсь. Не по-русски как-то.
— А как по-русски?
— Пэ А. Сначала имя, потом фамилия.
Асланов взял пленных за вороты.
— Эй, звери. Чья скуржа?
Но Корбы лишь пожали плечами. Мало ли добра прошло через их руки? Всего не упомнишь.
— Ладно, утро вечера мудренее, — решил надзиратель. — Дадим порт-папирос на опознание.
Лишь к трем часам питерец с киевлянином снова встретились в комнатах сыскного отделения. Их сразу вызвали к Гуковскому. Там уже сидел пристав Желязовский. Причем с таким видом, будто лично переловил страшную банду.
— Поздравляю, господа! — встал коллежский советник и с чувством пожал обоим сыщикам руки. — Я уже известил начальника края. Генерал-адъютант Драгомиров велел передать вам благодарность. Такую язву с Киева устранили. Рассказывайте, как все было.
Асланов доложил, ничего не приукрашивая. Притом честно сознался, что не собирался брать главаря живым. На этом месте ему пришлось объясниться с питерцем.
— Поймите, Алексей Николаевич, Ефим не просто атаман уголовной шайки, он абрек. Знаете, кто это?
— Отчаянный, — подал реплику Желязовский.
— Нет, — возразил Асланов, — отчаянных много. Тут другое.
— Абрек — это отверженный, — сказал Лыков.
— Именно так, — поднял палец татарин. — Отверженный. Переставший быть человеком. Он не боится ни Бога, ни черта. Не имеет слабостей и привычек. Мать-отца не ставит ни во что, а братья ему только подручные. Взять хотя бы «ивана» Созонта Безшкурного. Милый шалун против Ефима. Людей он убил больше дезертира, но как убил? По необходимости, работа такая. Созонт жил по уголовным законам. Ему бы и в голову не пришло гоняться по улице с кинжалом за полицейским чиновником. Зачем? «Иван» при аресте сказался дома, как принято у фартовых. Потом сбежал бы и опять принялся резать людей. А этот? Ему законы не писаны, ни уголовные, ни казенные. И зачем такому жить?
Гуковский окончательно добил питерца:
— Мы ведь от полицмейстера все про вас знаем, Алексей Николаевич. Вы сами-то сколько народу перебили при задержаниях? Человек