Кириньяга. Килиманджаро стр. 372
и остальные не прониклись ни искренностью его намерений, ни доводами Джошуа оле Сайбулла. Я видел, что нужное решение ускользает, и Джошуа понимал это сам, но был бессилен. Старейшины закоснели в невежестве и предрассудках; было очевидно, что Уильяму Блюмлейну придется остаток жизни приносить известность какой-нибудь другой культуре. Объявили перерыв; мы с Джошуа и Блюмлейном вышли перекусить во дворик.
– Этих придурков не уломать, – посетовал Джошуа. – Они глухи к моим доводам.
– Надежды никакой? – спросил Блюмлейн.
– Боюсь, никакой, – ответил Джошуа. – Ну, прения еще не закончены. Я буду говорить остаток вечера и, вероятно, часть завтрашнего утра. Попрошу Дэвида обосновать исторические причины свободной иммиграции, а еще у меня припасены голозаписи от ваших коллег, где они заверяют, что ваше присутствие сделает честь нашему обществу, но… все это не сработает.
– Черт! – пробормотал Блюмлейн. – И больше ничего нельзя сделать?
– Можно, – с отвращением проговорил Джошуа. – Выйти в поток транспорта и дать машине вас сбить. Если для переливания использовать достаточно масайской крови, никто не посмеет отрицать вашу кровную принадлежность к нашему народу. Иначе…
– Постой-ка, – перебил я. – А ну повтори.
– Что повторить? – не понял Джошуа.
– Если для переливания использовать достаточно…
– Тогда по их же собственным законам он станет масаи, – сказал Джошуа. – Но ты же не всерьез собираешься предложить Уильяму…
– Нет, – сказал я, – но ты натолкнул меня на идею. Сперва позволь задать вопрос. – Я развернулся к Блюмлейну: – Вы женаты?
– Я вдовец, – ответил Блюмлейн.
– Как далеко вы способны пойти в своем стремлении получить гражданство?
– Очень далеко, – сказал Блюмлейн.
Джошуа большую часть вечера потратил, переиначивая ранее выдвинутые доводы, а я сидел у дальней стены зала заседаний и крутил в голове пришедшую идею. Наконец прения объявили закрытыми до завтра, залы совета опустели, и Джошуа повел Блюмлейна к своей машине. Я задержался, высматривая Ледаму, и, когда заметил, что она покидает здание, поспешил ей наперерез.
– Добрый вечер, – радушно поздоровался я.
– Ты это серьезно? – рявкнула она. – Эти идиоты собираются отказать в гражданстве человеку, которым бы гордился любой мир!
– Ну, у нас свои обычаи, приходится их соблюдать. В конце концов, он ведь не масаи по крови.
– У нас и другие тут есть, в ком ни капли масайской крови, – сердито ответила она.
– Но зулусы, мтебеле и прочие африканцы прошли ритуал обрезания.
– Ты всерьез полагаешь, что белый человек по фамилии Блюмлейн не проходил церемонию обрезания? – поинтересовалась она.
– Нет, – сказал я. – Но мне жаль, что нет способа сделать его масаи.
– Нельзя сделать кого-то масаи, – окрысилась она. – Ты им либо рождаешься, либо нет. И только.
– Ну да, наверное, – протянул я. – В конце концов, его же не угоняли при набеге, не принуждали вступить в брак с масаи.
Она остановилась и посмотрела на меня, и я понял, что донес до нее свою мысль.
– Я просто вслух рассуждаю, – сказал я. – Набеги на другие племена не совершают уже много веков, да и потом, он ведь не женщина, чтоб его воин себе в жены взял.
Ледама снова не ответила, явно задумавшись. Я пошел дальше к машине, где меня ждали Джошуа и Блюмлейн.
– Что все это значило? – потребовал ответа Джошуа.
– Я ненадолго заделался фермером, – ответил я.
– О чем ты?
– Я заронил семя в самую плодородную почву на Килиманджаро, – сказал