Кириньяга. Килиманджаро стр. 382
подушкой.
Я потянулся и с помощью регулятора изменял положение койки, пока верхняя ее четверть не поднялась под углом 45 градусов.
– Так лучше? – спросил я.
– Намного, – ответил Сокойне.
Я оглянулся, заметил стул, перетащил к его койке и сел рядом.
– Может, теперь вы расскажете, почему человек, которого я никогда прежде не встречал, пытавшийся покончить жизнь самоубийством, пожелал меня видеть?
– Я хочу узнать то, что может мне поведать только историк, – ответил он.
– О чем?
– Я – лайбони, – начал Сокойне.
– Вы уже сообщили мне об этом, – сказал я. – Откуда вы?
– Из маньят между городами ильтаарросеро и ильикумаи.
– Я знаю этот район, – сказал я.
– Я хороший лайбони, – продолжил он. – Никогда еще не случалось мне посрамить свое имя или свое занятие.
– Я понял, – ответил я. – Вы хороший лайбони. И в чем трудность?
– Я лечил больных. Я благословлял скот, проводил церемонии обрезания и эуното, обряды, где эльмораны становятся младшими старейшинами. Я выполнял все, о чем бы меня ни попросили. Если ко мне с просьбой обращалась бедная семья, то я принимал в уплату одного козла, даже старого бычка не просил. Я хороший лайбони.
– Почему же хороший лайбони пытался покончить жизнь самоубийством? – спросил я.
– А что делать, если в лайбони больше не нуждаются? – грустно отозвался Сокойне. – За последний год ни одна девочка в окрýге не прошла обрезание. Одиннадцать мальчиков были обрезаны, но сделали они это здесь, в госпитале, а не на традиционной церемонии. Меня больше не просят благословлять скот, поскольку от ильикумаи приходит лайбони зверей – ветеринар – со своими снадобьями. Дети меня игнорируют, молодежь надо мной смеется, старейшины смотрят на меня с тем же сочувствием, с каким смотрят на старую корову, которую вскоре придется зарезать. – Он уставился на меня; его лицо стало растерянным. – Что же делать лайбони, в котором больше не нуждаются?
– Я знаю, чего он не должен делать, – ответил я. – Пытаться убить себя.
– Я посещал другие земли в надежде, что мне там помогут. Те, у кого лайбони уже есть, прогоняли меня, а там, где его нет, то там он и не нужен. Я говорил с другими лайбони, у них такие же трудности. С незапамятной древности масаи нуждались в лайбони. К нам относились с уважением и достоинством, наше призвание почиталось превыше всех остальных. А теперь за считаные годы мы превратились в бесполезных стариков, отверженных в собственной земле.
Я не нашел слов, но лишь потянулся к нему и взял за руку.
– Я трус, – продолжил он после недолгой паузы. – Масаи не должны ничего бояться, а я боюсь бессмысленной жизни, поэтому я попытался с нею покончить. Я рассек себе вены на руке вот здесь… – он указал на предплечье, скрытое повязкой, – и приготовился истечь кровью, но два эльморана нашли меня и отвезли в госпиталь. Наверное, надо попытаться еще раз, когда меня выпишут, но я подумал, что надо сначала поговорить с историком.
– Я рад поговорить с вами, – сказал я. – Но что же вы желаете обсудить?
– Существует другой эвтопический мир, колонизированный выходцами из Кении, – начал он.
– Да, – сказал я. – Кириньяга. Ее заселили кикуйю.
– И у кикуйю есть собственные лайбони, они их называют мундумугу.
– Верно.
– Вы изучали и Кириньягу тоже или только земную историю? – спросил